Сталинские репрессии для меня – не только что-то из области идейно-политических споров, но и глубоко личная тема.

И это не потому, что в моем роду были репрессированные. По сравнению со многими другими семьями в России моих предков репрессии почти не затронули.

Ну как не затронули – брата моего прапрадеда расстреляли на Бутовском полигоне в 1937 году. Много лет спустя моя прабабушка тихонько объясняла моей маме, своей внучке, что заброшенный участок рядом с их кунцевской дачей принадлежал расстрелянному дяде Ивану.

Но дачи той давно уже нет – я видел я ее только на старых черно-белых фотографиях – да и расстрел дяди Ивана вроде бы не сказался каким-то драматичным образом на всей остальной нашей семье. Так что это такая совсем дальняя, архивная история.

Что реально меня цепляет – так это судьбы лучших умов нашего отечества, изломанные репрессивной советской машиной. Мимо этого невозможно пройти, если ты хоть немного интересуешься русской религиозной философией. А я на ней вырос – и продолжаю ей понемногу заниматься.

Так вот, практически все русские философы, кто не эмигрировал, попали в пасть советскому левиафану. Одних он пожевал, оставив физические и психические травмы на всю жизнь. Другие навсегда исчезли в его зловонном чреве.

Лосев ослеп в лагере на лесоповале – каждый раз об этом думаешь, как приходишь в его дом-музей на Арбате на очередную лекцию.

Отец Павел Флоренский – прошлым летом я навестил его дом в Сергиевом Посаде – сгинул бесследно в застенках.

Последние религиозно-философские тексты Карсавина были написаны в лагере за полярным кругом, где он умер от туберкулеза.

И так далее, и так далее.

Я недавно в РГБ снял с полки книжку академика Лихачева. Открыл на первой попавшейся странице – а там он вспоминает, как сидел в соловецком лагере, пишет, как людей на этапе трамбовали в трюм корабля, где они гибли в давке и получали увечья.

Лихачева спас какой-то бывалый зэк, который посоветовал ему при погрузке на корабль встать в конец очереди – тех, кого заводили последними, размещали на палубе, а не в трюме.

Если бы не этот совет – не было бы у нас Лихачева с его работами о древнерусской литературе, о петровских садах, о домонгольских храмах.

Лосев, Флоренский, Лихачев – это не просто абстрактные единички в статистике репрессий, это личности, чей внутренний мир представляешь себе гораздо лучше, чем внутренний мир собственных прабабушек-прадедушек, от которых осталось лишь несколько пожелтевших писем о бытовых пустяках.

Поэтому сопереживание работает тут еще сильнее. Ты со всей отчетливостью видишь, как чекисты и вертухаи своими сапожищами растаптывали жизни лучших людей России, буквально слышишь этот хруст, прокручиваешь в голове картинку, как примитивные одноклеточные упыри, недостойные и мизинца Флоренского, били его на допросах.

И невольно примеряешь всю эту трагедию на себя. Ведь государство, которое однажды так обошлось с этими безобидными очкариками, копавшимися в своих книжках, может запросто сделать то же самое и с тобой.

И чем чаще наверху делают вид, что сталинских репрессий не было, чем громче звучат разговоры, что это и не преступление вовсе, а историческая необходимость, «лес рубят – щепки летят», тем острее чувствуешь, что висишь над разинутой пастью левиафана.