Есть такая интересная вещь, как психофизиология умственной работы. Входит в неё и организация пространства, которая либо помогает вникнуть в работу, либо мешает и исподтишка гадит. Иными словами, не только «как потопаешь, так и полопаешь», но и «как обуешься, так и потопаешь».

Увидев эту картинку, сначала подумал: «как здорово! интересно было бы иметь такой кабинет». Но уже вторая мысль отдаёт тревожным звоночком: такой стол символизирует настоящий дурной круг. Ходишь, ходишь, листаешь, а работы не уменьшается. Топчешься вокруг проблемы, а ощущения, что близишься к ней, нет. Сначала это ощущение на подсознательном уровне, а потом и в сознании.

Отсутствие окна нагнетает обстановку ещё больше.

Кстати о «подсознательном уровне», вот что подумалось вчера в связи с собственными же словами.

Приписывать бессознательному огромную стихийную силу, может быть, корректно с научной точки зрения, но философски это проигрышный вариант. Всё здание души захватило неведомое нечто, которому имени нет и которое живёт своей слепой, неуправляемой трактовкой символов, а сознанию остаётся только крохотная каморка на чердаке? Слишком удобная позиция, чтобы в таком случае считать себя ответственным за происходящее.

И совсем наоборот – гармоничнее считать подсознание просто подвалом, подземным этажом души, в то время как само здание держится на стропилах сознания и морального выбора. Такая картина просто-напросто человечнее.

А то с модой на психологию водворилась и мода регулярно списывать свои неудачи и беды на травмы, проглоченные подсознанием или им же нанесённые. «На бессознательном уровне я среагировал именно так, на это нельзя было никак повлиять». Доля таких реакций есть у каждого; но, когда вольно или невольно культивируешь привычку насильно приписывать подсознанию то, что могло бы быть результатом сознательного выбора, или когда на бэкграунд списываешь собственную безответственность, результат неизменно будет неутешительным.

С другой стороны, от современного человека в принципе сама жизнь требует богатого опыта по сообщению бессознательного и сознательного. В мире гиперинформации человек вынужден учиться проговаривать и формулировать и, наоборот, выносить за скобки лишнее. Причём от него это требуется не в форме пассивного умения, а в форме реального навыка. И это хорошо.

Но есть небольшой нюанс: гуманитарные науки как комплекс очень непопулярны в качестве такого «душевного тренажёра». Вместо них культивируется либо вредное (эзотерика), либо бесполезное (мотивация и коучинг). Между тем именно классическая система (само)воспитания могла бы дать человеку необыкновенный уровень самопознания и здорового критицизма.

То, что гуманитаристика игнорируется послесоветскими поколениями, объяснить легко: уже на рубеже XIX–XX веков было проделано много работы по дезинтеграции гуманитарных наук: богословие (и католическое, и православное) замкнулось в себе, психология была безапелляционно превращена в строго позитивистскую дисциплину, прикладное искусствоведение тоже лишилось философского фундамента, а теоретическое было бессильно ему помочь (см. позитивизм). Вот и вышло, что поколение Чехова оставило потомкам гуманитарные науки не как единую систему мышления-бытия, а в разобранном виде (кстати, собрать не можем до сих пор).

И, как мины замедленного действия, интерес к этим наукам подтачивают как раз эти вредоносные установки: что филология – это только филология, что богословие – это только богословие и т. д. То есть отрицается онтологическое единство этих форм духовного опыта, а вместе с ним отрицаются и его следствия – гармония и простота. Нечего и говорить, что у свв. Отцов подход был прямо обратным – искать в Священном Писании основания и диалектики (=философии), и искусствознания, и филологии, и историософии. То есть в онтологическом свидетельстве (Библии) искать одно основание всей умственной жизни.

Зимой в человеке открывается что-то детское и не уходит. Зимой человек может остаться наедине с мыслью, как наедине с мыслью живут и говорят дети.

(октябрь 2023)

Борис Корчевников со товарищи выпустили фильм о вреде площадной речи. Что, конечно же, хорошо. Понимаю, что моему читателю низость ругательств доказывать не надо, но внеочередной раз проговорить полезно.

Понимаю, что меня читают и светские люди, для которых тезис «мат – сатанинская лексика» выглядит неубедительно. Но сам я, как ни странно, даже не этот аргумент считаю самым сильным.

Перевешивает остальные аргументы понимание, что регулярно матерящиеся люди в 95% случаев (уж как есть) неимоверно тупы. Можно это правило сформулировать в терминах семиотики: чем примитивнее код, тем меньше когнитивных (зд. = коммуникативных) компетенций он даёт носителю. Если в алфавите половину букв заменить буквой «а», то любой текст превратится в стоны душевнобольного.

Вот и получается, что привычка заменять внятные слова на сальные ярлыки вызывает задержку в развитии. Так что я не случайно написал в первом абзаце слова «вред» и «полезно»: мат в первую очередь – явление из области здравоохранения, что-то близкое к «свинка» или даже «склероз». Не случайно страдающие деменцией добрые старушки могут переходить на язык ругательств даже если прежде для них это было немыслимо.

Где ты стоишь заворожённый у окна –
Там тень свечений будущих видна.
Как не роняет тень великоденный свет
От вещи, у которой будущности нет, –
Ты весь объят тенями златоструйных лет,
Тебе отдать грядущих истину и свет.
Пусть то, на что ты смотришь, всё горя,
Запечатлеет годы, в них – тебя.


2022

Увидел этот храмик – как же возвышенно и печально единовременно. Ветхий дом, перестроенный под Храм Божий, стоящий посреди умирающего собрания ещё более ветхих домов.

Маковка белой луны
Ярче, чем купола скат
В сотни и тысячи крат.
Ярче, чем волн буруны.

Мимо храма река текёт –
Всё о прошлом она поёт,
Видно, будущие года
Для неё не придут никогда.

Мысль АГД в той форме, как она дана ниже, абсолютизирована, но в зародыше она всамделе мудра. Дело в том, что британская культура и идентичность и вправду собирались по принципу «что плохо лежало»: вот мы «забрали» себе католицизм и у нас теперь свой «католицизм»; вот мы забрали себе кусочек Парфенона и теперь у нас свой «парфенон»; вот мы повоевали с европейцами и теперь мы сами «европейцы».

Отсюда столь характерная для британской эстетики рафинированность. Когда ты выставляешь напоказ завоёванные (или выкраденные) древности, ты стараешься заранее их подчистить, отполировать, красиво расставить, продумать освещение. В этом смысле антикваризм – специфически британская идея, поскольку это британский стиль жизни. Это черты более глубокие, чем «неподвижная верхняя губа» и «файв о-клок ти», и оттого тем более несомненные.

Понял онтологическую причину того, что английский язык стал языком глобализма и компьютера. Дело в том, что это синтез трех главных языков Западной Европы - латыни (через романизированных галлов), немецкого (собственно английского) и отчасти британского (ирландско-шотландско-валлийского). Германия - это один полюс. Латиняне- другой. Кельты - третий. А англичане все это вместе, причем обособились они через отвержение Рима, освобождение от Франции, жестокого истребления кельтов и отчуждения от Германии. Англичане чужды всем и всему в Европе, но вместе с тем, они впитали Европу в себя. Англичане - симулякр европейцев, муляж, продукт умелого таксидермиста.
Но самый рафинированный выход своей чрезвычайно первертной идентичности они выплеснули в колонии, где в Новом свете и Австралии сложились уже совершенно декадентские общества, симулякры симулякров.
Как в случае плохого ксерокса, сотой копии с заканчивающимся порошком англосаксонские колонисты очень плохо пропечатались. Только полностью лишенные даже рудиментарного чувства прекрасного могут восхищаться Тэйлор Свифт, в которой нет вообще ничего. Она тоже вообще не пропечаталась.

Попытки работать над романом дали только одну, но важную вещь: полный переворот понимания того, зачем нужен роман. Так устроена европейская литература, что саму идею романа игнорировать невозможно – или возглавить, или бороться.

Вот в борьбе с собственным текстом поднимаешь с душевного дна много такого, о чём с самых младых ногтей, можно сказать, с самого молока матери не задумывался. Переворачивается некоторым образом само представление об искусстве.

Роман более визуален, чем стихотворение. И в то же время более документален. Но все попытки выковать твёрдое понимание романа пока дали только, как говорят философы, отрицательный результат; иными словами, удалось лишь понять, что тем-то и тем-то роман не является.

— Повторенье – ученья мать, – говаривала Сонечка, подходя к окну, чтобы взглянуть на жемчужные переливы дождя на стекле. – Repetitio est mater...

— ...studiorum, – вздыхал я и вновь клал непослушные пальцы на клавиши.

Удивительно, но томный и величавый Бетховен в моём исполнении то повизгивал, то вздрагивал, то становился на дыбы, но никогда не шёл так степенно и ровно, как у сестры. В отчаянии я ещё резче жал на ноты, и ещё отчаяннее бился призрак великого гения в темнице жалкой какофонии. Глаза мои наливались кровью, и в голове звучало отчаянное «почему?» Оно дребезжало восемьдесят девятой нотой где-то за левым ухом и не давало остепениться. Сонечка клала указку на рояль и сочувственно наклоняла голову. Ей удавалось остановить меня за мгновение до истерики.

– Так, Саша, довольно! Это не фортиссимо, а страдассимо. Cinque minutes – и вернёмся за дело.

С тягостным вздохом пустел рояльный стульчик, и кровь ненадолго отливала от разгорячённого лба. «И чего ради», думалось мне. «Чтобы вновь в череду неудач?..» Но унылые мысли не выходило проговорить до конца.

(декабрь 2024)

Что важно не упустить из виду – воспитательную силу романа.

Человек, прошедший через произведение в 150 с лишним страниц, возвращается к самому себе с другим опытом, и хорошо, если это будет не опыт прожигания времени, а некоторое мыслительное путешествие или даже военная подготовка, после которой штурмовать крепости новых идей и знаний будет легче.

По сути, прообразом такого романа является средневековый итинерарий, который выискивает в мыслительном поле маршрут и преподносит его читателю так, чтобы последний вернулся совсем другим человеком.

Роман – явление гуманистического опыта, который впоследствии можно актуализировать в соответствии со своими ценностями.

что впиталось в одежду как дым
чем ты жив и велик и раним
что тебе шелестят облака
что поёт мировая река
что минуты вплетают в века
где зима это только мука
для цветочного хлеба весны
что хранят серебристые сны
да оттенки лесной тишины
да холодное блюдце луны
из которого пьётся как чай
медоносный сверкающий май
что шумит в колосящейся ржи
что мерцают под солнцем ужи
что ты вспомнил узнав падежи
и забыв имя лжи
расскажи

ноябрь 2024

Отсюда – великая ответственность доподлинного романа. Если роман – модель мира, пусть и со своими акцентами, ему нельзя стать душной теплицей или убогой хибарой, в которой сквозь дернину крыши сочится вода.

Дугин в «Четвёртой Руси» (глава 18) пишет о том, что евразийский образовательный канон должен отталкиваться от морфологии парадигм, от умения перейти с одной парадигмы на другую в рамках индивидуальной квалификации.

Но возможно напрямую реализовать в форме романа, когда парадигма премодерна, или постмодерна, или модерна, превращается в сложную нелинейную модель – роман с его возможностями и границами. Тогда образование (=воспитание) можно отчасти понять как прочитывание учащимся определённых романов в определённой последовательности. Духовный путь индивидуальной траектории.

В этом смысле роман – вовсе не порождение определённой эпохи и частных эстетических требований. Напротив, он оказывается формой передачи и актуализации опыта.

Говорят, Гардарик собирал свою библиотеку более двадцати лет. В неё вошли обычные бумажные... (смотреть далее)