Наверное, я не видал никогда фильма более евангельского, чем «Сталкер». Фильм создан сердцеведцем – таково и есть призвание настоящего художника. Фильм этот притчевый, и рассуждать о нём следует именно с позиций притчи.

Разговор об этой картине следует начать с Зоны. Зритель с самого начала знает, что Зона – это не столько место, сколько событие. Оно произошло и до сих пор длится. Оно озадачивает людей и заставляет их сомневаться. А какое событие так действует? Чудо.

Зона – это Чудо как таковое. Но для общества чудо – не идеал, а проблема. Его обсуждают, о нём спорят, на него претендуют, но его не могут игнорировать. Как вокруг чудотворящего Христа собирались изумлённые лица, которые хотели оспорить, улучить, овладеть. И боялись, и жаждали.

Для Сталкера Зона – не Чудо, а Святыня. Он служит при ней, точно как ветхозаветный левит служил при Скинии. При этом Сталкер ни в коем случае не иллюстрирует Христа, хотя внешнее сходство сильно. Сталкер – это только человек, не Богочеловек. Он не всё понимает, многого боится, тяготится прошедшим и в то же время знает себе цену – ни гроша. Он слишком глубоко заглянул в себя и не нашёл там ничего.

И вот, он ведёт Писателя и Профессора к Комнате, не до конца понимая, зачем вообще Зона принимает людей. Он получает за это скудное пропитание, но лишён корысти. Зона важнее всего.

И Писатель, и Профессор в начале картины озвучивают какие-то интересы, которые якобы ведут их в Зону. Но с каждой беседой становится всё очевиднее, что названные мотивы были лишь фиговым листочком. Всамделишные причины путешествия другие, более корыстные: Писатель идёт не за вдохновением, Профессор идёт не за научными открытиями. Обоими движет страх за себя и своё мировоззрение: то ли Зона угрожает их личным ценностям, то ли сами ценности – это дешёвые подделки.

И тут вскрывается настоящая роль Зоны: это место разложения надуманных идеалов. Словно с луковиц, с героев снимается слой за слоем, одёжка за одёжкой, мотив за мотивом – внешне они остаются теми же, а внутренно обнажаются. «Не заливают в мехи ветхие молодое вино».

И переступать порог Комнаты уже не нужно. Ты думал, что идёшь к исполнению заветного мечтания, а в конечном счёте самым заветным оказываешься ты сам – ты как причина своих желаний и стремлений. Ты теперь подлинный, очищенный от наносного, настоящий. С тебя слезли все личины: и сиюминутные, и окаменевшие от давности. Такое может подарить только Святыня.

Это не до конца понимают не только пришедшие, но даже сам Сталкер. Он ведь только человек – поэтому думает, что водит людей в Зону напрасно. Ему кажется, что люди должны быть внутренно готовы к путешествию, что они призваны верить – и тут он прав. Но независимо от того, готовы они или нет, путешествие состоится – и каждому предстоит держать ответ за себя. «Держать ответ» отменяет саму мысль о «напрасно».

Но это не значит, что Сталкер недалёк. Напротив, в искривлённом пространстве Зоны он видит дальше всех – именно благодаря своей вере. Чем ближе к Комнате, тем сильнее вера Сталкера и неверие его спутников. Сталкеру не верят, поскольку его слова – «вот тут люди гибнут, а у Дикобраза был талантливый брат, а назад дороги нет» – как будто ничем не подтверждаются. И до самой последней сцены зритель вынужден оставаться в таком же положении: он сам решает, верить словам Сталкера или считать его юродивым. Зритель совершает путешествие в Зону вместе с тремя главными героями. И сам тоже держит ответ.

«А как же исполнение желаний?» А зачем нужно исполнять то, чего хотела одна из сброшенных личин? Уже живёт не она, а сбросивший её Человек.

«Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка».

«По-моему, мы больше не знаем, как быть людьми».

Коротенько изложу мысли насчёт «Думаю, как всё закончить». Да, я опять всё сведу к антропологии американского кино!

«Нетфликс» – наиболее радикальная школа американской светской антропологии. То, что в остальных работах прослеживается как склонность, в фильмах «Нетфликса» чаще всего оказывается чёткой идейной программой.

И речь даже не про лозунги «Партии демократов», а про американскую киноэстетику как таковую. Дело в том, что американский киноязык инфантилен – сначала я это понял сам, а с годами это стали подтверждать мысли некоторых других публицистов. Усваивая всё самое красивое из мирового наследия, американцы буквально не знают, что со всем этим делать – подобно подросткам, которые штурмом взяли музей и теперь не знают, зачем в их мире нужны античные бюсты и голландская живопись.

Фильм очень ярко отражает эту черту – он доверху забит громоздкими эстетскими диалогами, цитатами, терминами, отсылками, референсами. Но ничто из этого не даёт идею. Это сознательный ход режиссёра – проблема лишь в том, что здесь самоирония не решает проблему.

Американцы теперь и сами осознают, что чего-то про вечные смыслы не понимают. Они игнорируют внутренний мир человека, сосредотачиваясь на «прелестном», и так доводят себя до экзальтированного эстетства, замыкаясь в рамках «Я». И замыкание – то есть духовная самоизоляция – и есть главный бич этого мироощущения.

Нарциссу надоело смотреть на себя в ручей, но он не хочет себе в этом признаться.

В фильме это прекрасно передаёт фигура уборщика, на которого по-разному реагируют парень и девушка. Уборщик – это Другой, если выражаться языком Сартра. Если общение двоих ещё как-то худо-бедно можно описать американским киноязыком, то вот наличие третьего лица превращается прямо-таки в соблазн (в евангельском смысле этого слова).

Для юноши уборщик – повод замкнуться на своей половинке, откинуть идею «третьего»; для девушки уборщик – повод оттолкнуть своего возлюбленного, отказаться и от «второго». И это многое говорит о судьбе антропологии в США.

Экзальтированное эстетство в связке с антиметафизическим повествованием – альфа и омега американской киноэстетики – уже не радуют и не помогают отвечать на вопросы. И всем вдруг становится ясно, что всё это время отсутствовал...

Смысл.

Вслед за «он» и «ты» рассыпается и смысл «Я». Но американцу так сложно почувствовать, что смысл «Я» рассыпается из-за эгоизма! И вот он наматывает круги вокруг себя, наматывает – в попытке увидеть проблему – и не чувствует, что тем самым ещё сильнее нагнетает идейный вакуум.

И даже режиссёр не может предложить решения в этой ситуации. Вся картина – как большая салтыковская пародия на американское гуманитарное знание. Знание human-итарное, то есть знание о человеке.

Особенно ярко кричит вынесенная на постер иконография «Тайной вечери» с... одним человеком. И тут «нетфликсовский человек» вызывает настоящее сострадание: дело ведь даже не в том, что на его вечерю никто не пришёл, а в том, что он не понимает, зачем кого-то на неё звать.

При этом останусь верен мнению, что схожий разговор о человеке и его «Я» на несколько порядков лучше ведёт «Господин Никто». Это тоже картина с нелинейным символическим повествованием, но простроенная и сыгранная сильно. Если же говорить о качестве актёрской работы в «Думаю, как всё закончить», то мне трудно не выделить Тони Коллетт, которую я встречал в «Маленькая мисс Счастье», «Бархатной бензопиле» и «Достать ножи». Эта угловатая, аляповатая и незлобная женщина делает даже типические амплуа запоминающимися.

Рецензия в предыдущем посте написана по заявке @sergem_22

Сербская церковь сегодня празднует память мучеников Ясеновацких.

Преступления усташей не забыты. Страдания православных и сербов не забыты. Звериный оскал человеческой жестокости не забыт.

Меньше двух недель назад была память Бесланских заложников – гораздо более недавняя трагедия, свежее напоминание о том, что человеческая жестокость никуда не исчезла.

Помолимся.

Из хороших новостей – потихоньку копится материал для поэтического сборника, например, уже два года лежит в тетрадях цикл «Пожар в стоге сена», а помимо него достаточно много стихотворений, которые дают некоторое развитие того, что было в «Мятежнике».

Но сесть и собрать стоит времени, а издать – денег. Потому раньше весны вряд ли пойдёт речь о печати.

Напомню, что про мои книжки можно вкратце почитать вот тут.

Мальчик: «надо придумать правдоподобный повод отлучиться, а не то меня раскусят, будет невежливо».

Мужчина:

Так как этот канал изначально задумывался как писательский, дублирую сюда👇🏻.

Этот мем так глубок, что Марианская впадина кажется лужицей.

Интересно, почему Орландо Блум пропал с международных радаров.

Антонио Бандераса снимали в широком прокате года до 2023, Джоли любят цитировать на Западе в связи с её любовью к повесточке, Рэдклиффа вообще взяли в полный оборот.

А Блум еле-еле где-то появлялся после «пиратов», и то я не вспомню, где.

Ленивое ползание по Википедии пока приводит к выводу, что, войдя в средний возраст и потеряв юношескую свежесть лица, Блум банально стал никому не нужен: слишком холёный, слишком аккуратный, слишком однозначный. Пай-мальчики вызывают зевоту.

Поэтому для спин-оффа «Пиратов», вышедшего в 2017, его позвали по старой памяти, мол, так легче, чем нового актёра в старой роли зрителю продавать.

А потом – несколько безвестных проектов, уныние, скука. Блум остался интересен только в качестве «Джоли по дешёвке»: отправить его сделать пару фото с украинскими беженцами престижно, а платить можно меньше. На эту роль вообще легко брали голливудских звёзд второго-третьего эшелона.

А в остальном – «увы, хау ду ю дуй на свой британский остров, ты нам надоел».

Словом, не получилась у пацана образцовая голливудская карьера.

Успех машинного перевода был подготовлен низким спросом на качественную работу переводчика.

Уже давно ни редактор, ни читатель не обращали внимания на разницу между «апостол Павел» и «святой Павел», «кираса» и «панцирь», «угонзать» и «удирать».

Никто не замечал, следует ли переводчик протестантскому или православному стилю изложения, сглаживает или обостряет тонкости авторского языка, творчески подходит к делу или перекладывает смыслы по шаблону. Неразличение оттенков перестало быть ненормальным, вошло в норму гуманитаристики. Те издательства, где было не так, – «Наука», «БРЭ» и другие – столкнулись с жесточайшим кризисом.

В этой связи могу отметить свою симпатию к Тарасу Сидашу. Да, он человек своеобразный и у академических сотрудников к нему много обоснованных вопросов. Да, их не надо игнорировать. Но на фоне массового печатного станка его издательство отличается любовью к тонкостям, пусть и скорее художественной любовью, чем научной.

Но не о Сидаше речь. Речь о том, что тонкости и оттенки европейской культуры стёрлись вместе со старой Европой. То искусствоведение, та философия, та историософия, которая была возможна в старой Европе, сейчас уже не нужны обществу.

Повторю вечное «хорошо это или плохо, я не знаю». Но здесь кроется весьма конструктивный ответ на то, зачем нужны гуманитарные науки старого образца.

Мы собираем отжившее. Мы науки музейные, антикварные, исторические. Мы водолазы в прошлое, и галерея жемчужин всё пополняется. Пусть мы и не всегда знаем, зачем жемчужины эти нужны.

Тетради в линейку постепенно перестают пользоваться спросом. На 20–30 тетрадей А5 лишь 1–2 в линейку.

Админ в слезах!