(начало выше👆🏻)

Именно не просто философия пространства, а философия социального пространства. Что делает общественные места не просто географической точкой, что создаёт образ места? Небольшой беспорядок, личные вещи, шум толпы, магнетизм человеческих эмоций. А если всё это вынуть?

Получается пространство, которое лишь мимикрирует под человеческое. По сути его никто ни для кого не строил, у него нет функции. Ты видишь детские игрушки и думаешь: «ну вот, тут обычно веселятся». Но в лиминальном пространстве игрушки не значат ничего, они ничем не отличаются от плитки на стенах или лестничных провалов. Они есть просто потому, что могли бы быть, вот и всё.

Работы Полины Шкапиной – это не лиминальность. Скорее лиминальность – частный случай той широкой художественной стратегии, которую Полина исповедует. Скажем, есть романтизм и есть образ отвергнутого рыцаря – вот в таких же подчиняющих отношениях находятся «философия социального пространства» и «лиминальность». Один человек вмещает больше, чем целая городская фочан-субкультура.

И отсюда понятно, почему на полотнах Полины нет людей – иначе зритель будет сосредотачиваться на характере, внешности и чувствах, а пространство станет просто «декорацией». Одна немощная человеческая фигурка способна отвлечь чуткого зрителя от титанического пейзажа – поскольку все мы гуманистичны где-то в глубине. А когда людей нет, остаётся чувство пространства, очищенного от времени – вечный образ среды, взятой сама по себе. И вместо логического абстрагирования – художественное изображение. Захватывающее читателя в одну точку, один акт познания.

Блогеров с писателями и публицистами роднит закономерная и неотвратимая болезнь: неспособность посмотреть на себя со стороны.

Вообще авторство – это сладкие узы, добровольные, непреклонные. Ты что-то создал – и ты уже как мать при ребёнке. Пускай говорят, что хотят, – ты действуешь по своей вере и любви и не иначе.

Даже на уровне простецкого творчества эти отношения таковы.

Как одним махом намекнуть гостю, что ты не мыл окна восемь месяцев?

Нам довелось быть современниками очень сложного культурного процесса. Заметили его немногие, но с годами он, вероятно, будет только интенсифицироваться.

Назовём его Великий исход первоисточников. Тема настолько сложная, что обычным коротким циклом в 4 части не обойдёмся. Сделаю цикл из 10 публикаций, между ними будут большие перерывы. Спешить по этой теме ни к чему.

Помню, в адрес христиан ещё лет десять назад из каждого утюга сыпались упрёки: мол, почему вы себя называете «рабами Божиими», добровольно уходите в рабство, ха-ха. Риторика эта, кстати, корнями уходит ещё в безудержные девяностые, когда свобода слова развязала руки неоязычникам и позволила им трепать всё что в голову взбредёт и проповедовать любую фолк-хистори.

Христианство исходит из простого догмата, в который можно либо верить, либо нет: человек либо раб Творца, либо раб чего-то другого. Свободным как Бог в земной жизни быть невозможно. Не хочешь быть рабом Бога? Будешь рабом чего-то другого, своевольного, невечного и гораздо менее могущественного.

И я в этот догмат верю. И чем больше слежу за обществом со своей башни из слоновой кости и слёз, тем больше верю.

На самом деле, прогревать айтишников и околоайтишную тусовку, как кормовую базу для будущих сектантских движений — интуитивно верный ход. Во многом по той причине, которую все уже многократно описали: классический технарь теряется в слоях концептуального мышления, точно в трёх соснах. Долбославие, новая хронология, разнообразное науколожество, михайловский шизологос — всё это придумали люди, которые в нынешних обстоятельствах легко бы поклонялись нейросетям, складывали из их делирия молитвенные тексты и подпитывали прогрессирующую шизофрению разговорами с нематериальными и всезнающими духами машин.

Есть и другая причина — абсолютная убеждённость среднестатистического айти-планктона в собственной исключительности. И в том, что потаённая сложность мира и его вещей легко укладывается в идиотские бинарные суждения, которыми планктон эту самую исключительность поверяет. Не существует относительных истин, не может быть мира, правда которого сокрыта от думающего мяса. Великий технарь способен увязать пафосом всеобъяснения всё что угодно, дабы замкнуть это на себе. Так прекрасно, когда мироздание свёрнуто в рациональную гармоничную трубку, а его нити и тропы ведут к твоему гениальному, всеобъемлющему, светоносному Я — и этому поддакивает наученная контекстом нейросетка. Бесконечно-вечное в каждой травинке, целая вселенная, творимая сметливым панургом на фрилансе. Настоящая stoner philosophy — с закономерным бредом величия и дуркой в конце.

Неудивительно, что в такой публике уже сейчас воспитывают технологическую паранойю и готовность к отправлению несложных ритуалов. С подхихиком, на приколе, будто это новый бёрнин мэн. Через какое-то время они будут впадать в религиозный экстаз от чатботов и готовить тропу для наследующих землю кремниевых божеств. Разумеется, с чистейшим энтузиазмом и безо всякой иронии.

– За каждым новым знакомством следует неизбежно разочарование, – уныло скандировал поэт, комментировавший последнее из прочитанных стихотворений. – Вот один человек побледнел и отцвёл в ваших глазах, вот – другой... Раз за разом бесконечной чередой душа прокладывает себе путь от одного сокрушения к другому, ещё более глубокому, и усталость и изнеможение лишь накапливаются на её дне. Их почти невозможно избыть и ещё сложнее озвучить. Будто кудрявые звёзды отстраняются от вас по мере того, как вы тщитесь коснуться их дрожащей рукой.

Публика недоверчиво-осторожно прислушивалась к его словам, и чем больше крепчал голос творца, с каждым новым предложением уверявшегося в своей правоте, тем чаще в глазах зрителей мелькала искристая, игривая заинтересованность. «Что может быть поэтичнее поэзии?» – витала мысль между рядами, и не требовала произнесения вслух. Среди едино слушавших подспудно установилось неуловимое взаимопонимание, будто все прожили одну жизнь, одну судьбу.

– Только не пойму, к чему вся эта философия после читки, – шепнул жене на ухо пожилой реставратор Носковых. – Ведь и так сам стих уже много озвучил, неужели что-то непонятно?..

На лице его лежала мягкая печать искреннего недоумения.

– Ты понимаешь, Боря, – терпеливо еле слышным шопотом откликнулась супруга, – здесь дело не столько в самой читке, сколько в единении, которое она даёт людям. И автору, и слушателям хочется продлить момент сочувствия, которое дают стихи, им важно открыть друг перед другом какие-то давние боли. Потому и недостаточно просто прочитать или озвучить, нужно и обсудить, прийти к совместному чувству... некоторых болезненных вопросов. Чтобы понять, что кроется на самом дне литературы.

Незаметно для мужа она смахнула уголком шали крохотную слезинку. Последнее стихотворение всколыхнуло в её сердце давние воспоминания, которые притворялись давно забытыми, но никакой трогательный момент не вызывал у неё желания проигнорировать мужнин вопрос: быть открытой и доброжелательной к своему единственному Елена Сергеевна почитала святой обязанностью и не умела иначе. Борис тихо вздохнул и в ответ проронил лишь:

– А-а-а... Ну, похоже, и правда.

И замолк, с двойным усердием взявшись вслушиваться в слова поэта. Ничего нового в них он не почерпнул, но само старание услышать новое казалось благородной истиной, невзначай и как бы ниоткуда посетившей душу. Таково было влияние на него кроткой супруги.

(октябрь 2024)

Думал не раз, в чём же притягательность Боратынского для меня. Почему он нравится мне больше, чем Лермонтов?

И внезапно до меня дошло. Боратынский – это такой социализированный Лермонтов, то есть в конечном счёте Лермонтов более счастливый и гармоничный, но не утративший ни иоту от своей созерцательности.