Лес мягко тёплился ввечеру, как большой и кудрявый кошачий живот. В его проплешинах солнце золотилось бляшками зайчиков и, прогревая листву, ложилось на усталую подстилку прошлогоднего перегноя. Свирьичу было видно — он говорил, что замечает это по цвету воздуха, — что завтра дело резко переменится и небо погонит низкие бледные облака, чтобы застелить окрестность холодной тенью и вылить на ветер мёрзлую капельную взвесь. «Каждый третий год такой переменчивый, – говорил он, – и тулуп на гвоздь вешаешь, не успев надеть». По скудозубому рту и выцветшему лицу было видно, что он прожил десятка два таких переменчивых лет; хотя в плечах у мужика была ещё сила, и на заводе он работал не халтурнее других. Я украдкой любовался на него, уставшего то ли за день, то ли за жизнь; а сам Свирьич дул на чай и обнимал ладонями подстаканник, будто страшась, что гранёный стакан выпрыгнет и пойдёт от него своей дорогой. Чай не остывал.

(июнь 2023)

Дневники, заметки, документы, записи, черновики, писания – всё это нужно человеку не только как память, т. е. место хранения таких-то и таких-то фактов. Это есть и свидетельство человека о самом себе (1Кор. II.11), притом свидетельство самому себе. Придёт время, когда у человека не останется никакого свидетельства об истории внутренней своей жизни, кроме своего, и тогда он принуждён вникать в него и с верой рассматривать.

(октябрь 2023)

Извилистые каменные тропы пробежали и разошлись тонкой сетью по глади алмазного склона. Путая легкодушного путника, не столько подчёркивали они трудность пути, сколько скрадывали её за невозмутимым покоем бессмертного, как небо, камня. Серели плиты, пригнанные к хрусталю воздушным зодчим, теснились друг ко другу и – из стыков – испускали тонкие нити золотые, поймавши в арканы розовеющие невесомые облака. Нечему было больше светиться сквозь зарю вечера, и ни птицы не могла предвещать в блаженной усталости гора. Стелилась она кряжем, касалась во сне русел – и только лишь, и лишь тогда. Не из тоски, а из зримой ясности не вздымала она к небу рук.

Думно морской бриз, игратель парусом, лёг на сухой куст. Курилась вдали сопка. Чернели провалы, разломив нутро ручья. По алмазному склону невзначай покатились капли поздней росы, робко ступая в тиши в бороздки подошвы. Цветом шкуры лани загорались суглинки звёзд, за которыми угадывался огненный обод великого ночного купола.

(апрель 2024)

Друзья, сегодня, после всех мыслимых и немыслимых трудностей, мне наконец удалось перевести дух.

Spirit.

Есть такая интересная вещь, как психофизиология умственной работы. Входит в неё и организация пространства, которая либо помогает вникнуть в работу, либо мешает и исподтишка гадит. Иными словами, не только «как потопаешь, так и полопаешь», но и «как обуешься, так и потопаешь».

Увидев эту картинку, сначала подумал: «как здорово! интересно было бы иметь такой кабинет». Но уже вторая мысль отдаёт тревожным звоночком: такой стол символизирует настоящий дурной круг. Ходишь, ходишь, листаешь, а работы не уменьшается. Топчешься вокруг проблемы, а ощущения, что близишься к ней, нет. Сначала это ощущение на подсознательном уровне, а потом и в сознании.

Отсутствие окна нагнетает обстановку ещё больше.

Кстати о «подсознательном уровне», вот что подумалось вчера в связи с собственными же словами.

Приписывать бессознательному огромную стихийную силу, может быть, корректно с научной точки зрения, но философски это проигрышный вариант. Всё здание души захватило неведомое нечто, которому имени нет и которое живёт своей слепой, неуправляемой трактовкой символов, а сознанию остаётся только крохотная каморка на чердаке? Слишком удобная позиция, чтобы в таком случае считать себя ответственным за происходящее.

И совсем наоборот – гармоничнее считать подсознание просто подвалом, подземным этажом души, в то время как само здание держится на стропилах сознания и морального выбора. Такая картина просто-напросто человечнее.

А то с модой на психологию водворилась и мода регулярно списывать свои неудачи и беды на травмы, проглоченные подсознанием или им же нанесённые. «На бессознательном уровне я среагировал именно так, на это нельзя было никак повлиять». Доля таких реакций есть у каждого; но, когда вольно или невольно культивируешь привычку насильно приписывать подсознанию то, что могло бы быть результатом сознательного выбора, или когда на бэкграунд списываешь собственную безответственность, результат неизменно будет неутешительным.

С другой стороны, от современного человека в принципе сама жизнь требует богатого опыта по сообщению бессознательного и сознательного. В мире гиперинформации человек вынужден учиться проговаривать и формулировать и, наоборот, выносить за скобки лишнее. Причём от него это требуется не в форме пассивного умения, а в форме реального навыка. И это хорошо.

Но есть небольшой нюанс: гуманитарные науки как комплекс очень непопулярны в качестве такого «душевного тренажёра». Вместо них культивируется либо вредное (эзотерика), либо бесполезное (мотивация и коучинг). Между тем именно классическая система (само)воспитания могла бы дать человеку необыкновенный уровень самопознания и здорового критицизма.

То, что гуманитаристика игнорируется послесоветскими поколениями, объяснить легко: уже на рубеже XIX–XX веков было проделано много работы по дезинтеграции гуманитарных наук: богословие (и католическое, и православное) замкнулось в себе, психология была безапелляционно превращена в строго позитивистскую дисциплину, прикладное искусствоведение тоже лишилось философского фундамента, а теоретическое было бессильно ему помочь (см. позитивизм). Вот и вышло, что поколение Чехова оставило потомкам гуманитарные науки не как единую систему мышления-бытия, а в разобранном виде (кстати, собрать не можем до сих пор).

И, как мины замедленного действия, интерес к этим наукам подтачивают как раз эти вредоносные установки: что филология – это только филология, что богословие – это только богословие и т. д. То есть отрицается онтологическое единство этих форм духовного опыта, а вместе с ним отрицаются и его следствия – гармония и простота. Нечего и говорить, что у свв. Отцов подход был прямо обратным – искать в Священном Писании основания и диалектики (=философии), и искусствознания, и филологии, и историософии. То есть в онтологическом свидетельстве (Библии) искать одно основание всей умственной жизни.

Зимой в человеке открывается что-то детское и не уходит. Зимой человек может остаться наедине с мыслью, как наедине с мыслью живут и говорят дети.

(октябрь 2023)

Борис Корчевников со товарищи выпустили фильм о вреде площадной речи. Что, конечно же, хорошо. Понимаю, что моему читателю низость ругательств доказывать не надо, но внеочередной раз проговорить полезно.

Понимаю, что меня читают и светские люди, для которых тезис «мат – сатанинская лексика» выглядит неубедительно. Но сам я, как ни странно, даже не этот аргумент считаю самым сильным.

Перевешивает остальные аргументы понимание, что регулярно матерящиеся люди в 95% случаев (уж как есть) неимоверно тупы. Можно это правило сформулировать в терминах семиотики: чем примитивнее код, тем меньше когнитивных (зд. = коммуникативных) компетенций он даёт носителю. Если в алфавите половину букв заменить буквой «а», то любой текст превратится в стоны душевнобольного.

Вот и получается, что привычка заменять внятные слова на сальные ярлыки вызывает задержку в развитии. Так что я не случайно написал в первом абзаце слова «вред» и «полезно»: мат в первую очередь – явление из области здравоохранения, что-то близкое к «свинка» или даже «склероз». Не случайно страдающие деменцией добрые старушки могут переходить на язык ругательств даже если прежде для них это было немыслимо.

Где ты стоишь заворожённый у окна –
Там тень свечений будущих видна.
Как не роняет тень великоденный свет
От вещи, у которой будущности нет, –
Ты весь объят тенями златоструйных лет,
Тебе отдать грядущих истину и свет.
Пусть то, на что ты смотришь, всё горя,
Запечатлеет годы, в них – тебя.


2022

Увидел этот храмик – как же возвышенно и печально единовременно. Ветхий дом, перестроенный под Храм Божий, стоящий посреди умирающего собрания ещё более ветхих домов.

Маковка белой луны
Ярче, чем купола скат
В сотни и тысячи крат.
Ярче, чем волн буруны.

Мимо храма река текёт –
Всё о прошлом она поёт,
Видно, будущие года
Для неё не придут никогда.

Мысль АГД в той форме, как она дана ниже, абсолютизирована, но в зародыше она всамделе мудра. Дело в том, что британская культура и идентичность и вправду собирались по принципу «что плохо лежало»: вот мы «забрали» себе католицизм и у нас теперь свой «католицизм»; вот мы забрали себе кусочек Парфенона и теперь у нас свой «парфенон»; вот мы повоевали с европейцами и теперь мы сами «европейцы».

Отсюда столь характерная для британской эстетики рафинированность. Когда ты выставляешь напоказ завоёванные (или выкраденные) древности, ты стараешься заранее их подчистить, отполировать, красиво расставить, продумать освещение. В этом смысле антикваризм – специфически британская идея, поскольку это британский стиль жизни. Это черты более глубокие, чем «неподвижная верхняя губа» и «файв о-клок ти», и оттого тем более несомненные.

Понял онтологическую причину того, что английский язык стал языком глобализма и компьютера. Дело в том, что это синтез трех главных языков Западной Европы - латыни (через романизированных галлов), немецкого (собственно английского) и отчасти британского (ирландско-шотландско-валлийского). Германия - это один полюс. Латиняне- другой. Кельты - третий. А англичане все это вместе, причем обособились они через отвержение Рима, освобождение от Франции, жестокого истребления кельтов и отчуждения от Германии. Англичане чужды всем и всему в Европе, но вместе с тем, они впитали Европу в себя. Англичане - симулякр европейцев, муляж, продукт умелого таксидермиста.
Но самый рафинированный выход своей чрезвычайно первертной идентичности они выплеснули в колонии, где в Новом свете и Австралии сложились уже совершенно декадентские общества, симулякры симулякров.
Как в случае плохого ксерокса, сотой копии с заканчивающимся порошком англосаксонские колонисты очень плохо пропечатались. Только полностью лишенные даже рудиментарного чувства прекрасного могут восхищаться Тэйлор Свифт, в которой нет вообще ничего. Она тоже вообще не пропечаталась.

Попытки работать над романом дали только одну, но важную вещь: полный переворот понимания того, зачем нужен роман. Так устроена европейская литература, что саму идею романа игнорировать невозможно – или возглавить, или бороться.

Вот в борьбе с собственным текстом поднимаешь с душевного дна много такого, о чём с самых младых ногтей, можно сказать, с самого молока матери не задумывался. Переворачивается некоторым образом само представление об искусстве.

Роман более визуален, чем стихотворение. И в то же время более документален. Но все попытки выковать твёрдое понимание романа пока дали только, как говорят философы, отрицательный результат; иными словами, удалось лишь понять, что тем-то и тем-то роман не является.