Ещё немного размышлений на тему кино. Так как в XX веке кино было молодым и новым искусством, первенство в нём легко взяло молодое государство – Соединённые штаты. Лёгкая фривольность сопутствовала голливудскому кино с первых шагов, ставка на зрелищность с самого начала была неотъемлемой частью замысла.

Если смотреть под правильным углом, становится заметной эта чужеродность американского искусства традиционной европейской культуре. Примеров можно привести массу, но один я считаю самым показательным. Это отношение к монашеству.

С зарождения христианской цивилизации монашество в Европе воспринималось как особый авторитетный институт, что-то вроде космонавтов духовного мира. То есть по обособленности жизни, по трудности работы и по самой своей специализации монах считался кем-то вроде Гагарина. Отсюда и обилие духовных высших школ по всей Европе.

С приходом постпротестантского капитализма, идеалы которого противоречат идеалам монашества буквально по каждому пункту, отношение к монашеству размылось везде. Кроме США, где оно с самого начала было весьма негативным.

Стигматизация католиков – давний тренд в Голливуде. Помню, когда я мальчиком видел дешёвые ужастики типа «Мёртвая монахиня», «Проклятие монахини» и всякое такое, меня пугала объёмная проработка образа, ведь налицо жуткое противоречие: тот, кто призван быть идеалом, примером святости, добра и чистоты, вдруг оказывается злым, несущим смерть и разрушение. Противоречие формы и содержания было таким сильным, что взаправду пугало на неведомом глубинном уровне. И только потом до меня дошло, что для американского зрителя этого противоречия-то и нет. Нет, потому что в мифологии американского кино монахи – это такие слепые безумцы, что-то вроде добровольных зомби. Нет богословских истин, нет высоких идеалов, нет мистики – есть только сумасбродные анахореты, безрассудные механические куклы, случайным образом похожие на людей; а в глазах молодого поколения – пугало для детей, карикатурное отродье, «и сразу понятно, что к чему». Если в фильме появляется верующий, католик, или, ещё чего, священник – готовьтесь к тому, что это окажется один из самых отталкивающих персонажей в фильме. Американскому зрителю буквально в лоб говорят: «монашество – это зло».

Сказанное справедливо и для относительно безобидных 1950-х годов. Что по сюжету выбирает столь милая зрителю Одри Хепбёрн в «Истории монахини»? Правильно. Сложить с себя монашеский постриг, потому что «не могу я на мессу ходить, когда нужно помогать раненым». «Ну как не поверить этой милашке» – вздыхает зритель. Моральным камертоном военного времени оказывается расстрига – нет ли здесь прямой издёвки над христианским учением, которое предполагает умножение молитв в тяжёлые годы?

Такие вот голливудские ценности.

— Заплатка, – канючила Фрося, путаясь под ногами. – Ну вот, у меня заплатка, приложи обратно! Сделай обратно...

Спрятав от шипящего пара лицо в полотенце, я накрыл кастрюлю крышкой. Делать было нечего, заплатка взяла своё. Следующий час я провёл в гостиной, штопая крохотное платьице и громко чмокая от постоянных встреч пальца с иглой, пока Фрося пританцовывала вокруг дивана и мурлыкала запомнившуюся ей заставку радиопередачи. Живчиком обыкновенно она не была, но случайное апрельское солнце и кухонный жар придали ей сил скакать по квартире и хихикать над любой моей шуткой до самого вечера. Моська запряталась от неё на шкаф и до полуночи, кажется, не спускалась.

Ужинать супом мы оба не привыкли, но, после того как я наотрез отказался возвращаться к плите по меньшей мере до среды, поняли, что иных вариантов не предвидится. Обнадёживало уже одно то, что ложка в бульоне не стояла, – верный знак того, что моя стряпня могла оказаться съедобной. Хлеб мы ломали, договорившись не пачкать нож. Прежде чем вскарабкаться на стул, Фрося усадила к нам ватагу медвежат, которые до окончания приёма пищи заговорщически посверкивали на меня пуговичными глазами.

— Они меня не съедят?

— Нет, дядя Эдик, не бойся. Ты просто должен соблюдать правила приличия, передавать даме соль, не чавкать... и тогда они тебя не тронут! – она протянула мне свой затёртый слюнявчик, и я торжественно, как редкое ожерелье, повязал его на детскую шею.

(апрель 2024)

Не делай вид, что ты смотришь на древность изнутри. Напротив, ты многого – быть может, всего – не понимаешь. Те же древние египтяне – если непредвзято взглянуть, настоящие инопланетяне, глядящие в вечность.

Греков ещё можно считать нашими соседями по планете, но египтяне, миштеки, аксумиты, чукчи – это же буквально иномирные души и умы.

P. S. Но без церковности, без христолюбия доподлинную их красоту не узреть.

(ноябрь 2023)

Что писатель никогда не познаёт – так это тайна читательского творчества. Никогда не известно ему, на чтó читатель обратит больше внимания, за что похвалит, за что побранит, к каким результатам для себя придёт – всё это ему неведомо, это власть и жизнь читателя.

(август 2023)

На свалке погибло покоились предметы забытого рода; быть может, какой-то сосед разбирал кладовую и избавился от бесприютных древностей, доставшихся ему от дедов? По обилию кнопок, пластмассы и керамики было понятно, что перед Глитичем остатки быта давних поколений. Мальчик зашвырнул пухлый пакет подальше и стал настороженно рассматривать. Как на заказ вышло из-за туч солнце.

Один над другим громоздились полуистлевшие предметы, сверху – книжки, клавиатуры (Глитич не знал такого слова), шестерёнки, снизу – разноцветные тряпочки и обрывки одежды, чучелы незнакомых животных. Мутным крошевом расстелились по дворовой пыли осколки дисплеев. В глубине Глитич разглядел знакомое истёртое пальто: знать, всё это ещё недавно было имуществом старика Лебеля, жившего на верхнем этаже соседнего дома – на днях соседки делились сплетнями о том, как его племянница приехала разбирать квартиру после похорон дяди. Лебель был единственным в городе географом, а последние тридцать лет жизни увлекался археологией и бытовым антиквариатом. Видно, племянница не увидела ничего ценного в закромах старого собирателя и вынесла коллекцию на помойку; больше взяться такому скоплению раритетов здесь было попросту неоткуда.

Наугад Глитич взялся за голубой угол чего-то похожего на простыню и потянул на себя. Ш-шурх! Перед ним распростёрся голубо-зелёный отрез с выцветшей надписью. На картинке из земли выходил тёмный неровный столб, переходящий в пучок зелени – дерево, какие Глитич видел на уроках археологии в двенадцатом классе. Посреди кроны в плакате зияла дырка. Напрягши своё знание букв, мальчик прочёл надпись под деревом: «Растёт оно – дышишь ты». Сразу же ему пришлось задуматься, угроза это или обещание; старые надписи, вырванные из условий своего изначального бытования, оставляли свободу для трактовки. Он долго и неотрывно смотрел на загадочный рисунок – на холёное одинокое дерево, вписанное в блекнущую голубизну старой жизни. Какая-то нечёткая и грубая, но тихая мысль подсказала ему, что нести домой такое необычное впечатление было бы попросту неуместно. Глитич развернулся – резко, будто ни на что и не глядел – и зашагал на восток, к набережной транспортного канала.

(„Образы Глитича”; апрель – июль 2023)

Октябрь 24-го

Снуют вальдшнепы по болоту
И голубые огоньки.
Осеннюю таят зевоту
В воде подсгнившие пеньки.

Но рядом яд, собравший тучи,
Густеет день от дня в осоке.
Лягушки травяные соки
Сосут в затонах – злы, могучи,

Угрюмы. Хлещет по бетону
Струя, наместница затона,
И хатку медленно точит.

Топь ждёт: когда-нибудь бобрята
Окрепнут, и родную хату
Хвосты поднимут вновь на щит.

24/X.2024

Лес мягко тёплился ввечеру, как большой и кудрявый кошачий живот. В его проплешинах солнце золотилось бляшками зайчиков и, прогревая листву, ложилось на усталую подстилку прошлогоднего перегноя. Свирьичу было видно — он говорил, что замечает это по цвету воздуха, — что завтра дело резко переменится и небо погонит низкие бледные облака, чтобы застелить окрестность холодной тенью и вылить на ветер мёрзлую капельную взвесь. «Каждый третий год такой переменчивый, – говорил он, – и тулуп на гвоздь вешаешь, не успев надеть». По скудозубому рту и выцветшему лицу было видно, что он прожил десятка два таких переменчивых лет; хотя в плечах у мужика была ещё сила, и на заводе он работал не халтурнее других. Я украдкой любовался на него, уставшего то ли за день, то ли за жизнь; а сам Свирьич дул на чай и обнимал ладонями подстаканник, будто страшась, что гранёный стакан выпрыгнет и пойдёт от него своей дорогой. Чай не остывал.

(июнь 2023)

Дневники, заметки, документы, записи, черновики, писания – всё это нужно человеку не только как память, т. е. место хранения таких-то и таких-то фактов. Это есть и свидетельство человека о самом себе (1Кор. II.11), притом свидетельство самому себе. Придёт время, когда у человека не останется никакого свидетельства об истории внутренней своей жизни, кроме своего, и тогда он принуждён вникать в него и с верой рассматривать.

(октябрь 2023)

Извилистые каменные тропы пробежали и разошлись тонкой сетью по глади алмазного склона. Путая легкодушного путника, не столько подчёркивали они трудность пути, сколько скрадывали её за невозмутимым покоем бессмертного, как небо, камня. Серели плиты, пригнанные к хрусталю воздушным зодчим, теснились друг ко другу и – из стыков – испускали тонкие нити золотые, поймавши в арканы розовеющие невесомые облака. Нечему было больше светиться сквозь зарю вечера, и ни птицы не могла предвещать в блаженной усталости гора. Стелилась она кряжем, касалась во сне русел – и только лишь, и лишь тогда. Не из тоски, а из зримой ясности не вздымала она к небу рук.

Думно морской бриз, игратель парусом, лёг на сухой куст. Курилась вдали сопка. Чернели провалы, разломив нутро ручья. По алмазному склону невзначай покатились капли поздней росы, робко ступая в тиши в бороздки подошвы. Цветом шкуры лани загорались суглинки звёзд, за которыми угадывался огненный обод великого ночного купола.

(апрель 2024)