— Ффуф, как же меня достали эти французы с их гудением в нос, – Петя выдохнул плотную струю воздуха и, надув опять щёки, плюхнулся на диван. Голова у него была плотная, как чёрствый батон, глаза болели и чесались, шея затекла. Он резко дёрнул локтем – раздался щелчок. Спине стало полегче, но вот мышцы плеч не думали расслабляться. Он потряс ладонями. – Нетушки, а ты меня ещё в пианисты хотела. Я же не Сидун Сидович какой-то, чтоб меня к месту пришпиливать без провинности. Не моё это. Надо бы погулять.
На последней фразе тон его сменился с упадочного на оживлённо-лёгкий. Рывком он схватил соломенную шляпу и выскочил на лестничную площадку, а ещё через мгновение из окна можно было видеть, как он несётся в сторону елового бора без остановки и оглядки. Мать улыбнулась и тоже выдохнула.
– Хоть французский тебя гулять отправил. Думала ведь, не сработает, – и лукавая ухмылка красиво легла на её моложавое личико. Ободрённая, она продолжила вытирать тарелки чёрным с рыжими разводами фартуком, найденным в кладовке ещё вчера.
(май 2023)
На последней фразе тон его сменился с упадочного на оживлённо-лёгкий. Рывком он схватил соломенную шляпу и выскочил на лестничную площадку, а ещё через мгновение из окна можно было видеть, как он несётся в сторону елового бора без остановки и оглядки. Мать улыбнулась и тоже выдохнула.
– Хоть французский тебя гулять отправил. Думала ведь, не сработает, – и лукавая ухмылка красиво легла на её моложавое личико. Ободрённая, она продолжила вытирать тарелки чёрным с рыжими разводами фартуком, найденным в кладовке ещё вчера.
(май 2023)
На пламенеющих биваках августовских звёзд раскинулась рдеющая сеть созвездий и туманных бездн. Не взошла ещё луна, тёмной темнотой стелился весь безлюдный кряж, и Василий спрятал украдкой дотлевший бычок в жестяную банку из-под маслин. Босые его ступни, лежащие и подрагивавшие устало на подоконнике, овевало мягкое дуновение лета. Изредка белые, как бенгальский сноп, метеоры распахивали резкими ударами небо и пропадали, и исчезали, и забывались из памяти на долгие годы, чтобы спустя сотни ночей вспомниться вахтовику томной полусонной ночью, выстрелить в оцепеневшее сознание из подушки. Все две недели до этой ночи Василия не покидало чувство, что происходящее отпечатается в его памяти навеки и сомкнётся над ним лишь с могильной землёю, и будет тихо тлеть над тлеющим телом.
Попискивали кузнечики в джунглях, невиданные, бойкие музыканты одиночества. Робко пошёл по листьям лёгкий дождь, но насекомые не умолкали, а только стали потише. Светало. Как темень сменилась пасмурной зарёю, никто и не заметил. Василий, всё ещё в майке, дремал прямо в кресле, и некому было его разбудить.
(апрель 2024)
Попискивали кузнечики в джунглях, невиданные, бойкие музыканты одиночества. Робко пошёл по листьям лёгкий дождь, но насекомые не умолкали, а только стали потише. Светало. Как темень сменилась пасмурной зарёю, никто и не заметил. Василий, всё ещё в майке, дремал прямо в кресле, и некому было его разбудить.
(апрель 2024)
👍1
Тени легли на побережье. Теперь прибой казался не светло-лучистым, а бесформенным и призрачным. Уже опустела толща воды: мелководные рыбы и рачки ушли на покой, оставив зеленоватую гладь плескаться по гладышам. Еле слышно над утёсом шептал ветер – такой не поднимается днём, тем более в жаркие часы – и порывы его как будто виднелись дымчатой пеленой на фоне тёмных уступов.
Прогудел пароход с северо-запада. Заводь, которую он проходил около полуночи, отстояла далеко от домов и дворов; сигнал отчётливо был слышен только смотрителю маяка, высившегося на расстоянии морской мили от берега. Две запоздалые чайки глухо крикнули от гудка и, не сбавляя лёту, свернули в противоположную от звука сторону. Среди звёзд они казались тёмными воздушными змеями, что отцепились от тросов и набрали высоту в попытку покинуть землю. Сложив ладонь козырьком, я проследил их путь до кривой сосны – а дальше глазу недоставало сил, и я вновь зажмурился, чтобы откинуться в кресле и задремать. Во сне привиделся мне пароход, гонящийся за чайками на полном пару, и чайки, привязанные, как воздушные змеи, за лапки к носу парохода.
(август 2024)
Прогудел пароход с северо-запада. Заводь, которую он проходил около полуночи, отстояла далеко от домов и дворов; сигнал отчётливо был слышен только смотрителю маяка, высившегося на расстоянии морской мили от берега. Две запоздалые чайки глухо крикнули от гудка и, не сбавляя лёту, свернули в противоположную от звука сторону. Среди звёзд они казались тёмными воздушными змеями, что отцепились от тросов и набрали высоту в попытку покинуть землю. Сложив ладонь козырьком, я проследил их путь до кривой сосны – а дальше глазу недоставало сил, и я вновь зажмурился, чтобы откинуться в кресле и задремать. Во сне привиделся мне пароход, гонящийся за чайками на полном пару, и чайки, привязанные, как воздушные змеи, за лапки к носу парохода.
(август 2024)
Удивительное обесценивание свидетельства в мире. Свидетель, дескать, субъект, то есть лицо предвзятое, пропагандистское, лицемерное, корыстное и вообще антагонистическое.
Не то в Библии. Свидетельство (testimonium: Ин. VIII, Откр. I) – признак верности чему-то и кому-то, бескорыстия, честности. Свидетельство ведь возможно не только о Боге, но и о людях. «Я свидетельствую, самим опытом своим ручаюсь, что этот человек таков. На том стою и не могу иначе». Нигилистический субъективизм не ценит свидетельство, которое тем не менее не перестаёт быть подвигом, фактом духовного пути и духовного опыта.
Более того, нигилизм лжёт, что без свидетельства можно обойтись. Нет, нет человека, который не являл бы миру какого-либо свидетельства. Твоя жизнь не может ничего не означать. Вопрос в том, что она означает (хочешь ты этого или нет).
Не то в Библии. Свидетельство (testimonium: Ин. VIII, Откр. I) – признак верности чему-то и кому-то, бескорыстия, честности. Свидетельство ведь возможно не только о Боге, но и о людях. «Я свидетельствую, самим опытом своим ручаюсь, что этот человек таков. На том стою и не могу иначе». Нигилистический субъективизм не ценит свидетельство, которое тем не менее не перестаёт быть подвигом, фактом духовного пути и духовного опыта.
Более того, нигилизм лжёт, что без свидетельства можно обойтись. Нет, нет человека, который не являл бы миру какого-либо свидетельства. Твоя жизнь не может ничего не означать. Вопрос в том, что она означает (хочешь ты этого или нет).
👍7
Во всяком случае, лирика сокровенна – даже такая грубая, как у Гиппонакта; проза – не вся, и даже, думается, не вся художественная проза.
Лирика рождается из тоски по неизъяснимому (“I long for the unspoken. Behold, there it is”), из экзистенциального опыта – пусть это точное слово не прозвучит высокопарно. Проза – не вся. Вообще лирика – толкование, изъяснение; проза – изложение. Проза – протокол жизни, лирика – вердикт. Тем яснее моя пожизненная любовь к лирической прозе.
(август 2024)
Лирика рождается из тоски по неизъяснимому (“I long for the unspoken. Behold, there it is”), из экзистенциального опыта – пусть это точное слово не прозвучит высокопарно. Проза – не вся. Вообще лирика – толкование, изъяснение; проза – изложение. Проза – протокол жизни, лирика – вердикт. Тем яснее моя пожизненная любовь к лирической прозе.
(август 2024)
👍5
После трёх авторских картин Кубрика остаётся только одно послевкусие – отчётливое желание повеситься. «Одиссею» вообще рассматриваю как экранизацию саентологической* доктрины. «Заводной апельсин» – как вердикт психиатра: все больны, и ничего с этим не сделать. «Сияние» отдалённо машет хеппи-эндом, но по сути не предлагает никакого этического решения.
В этом смысле как раз очень к месту перейти на Стивена Кинга. Кинг – прекрасный пример жанрового автора в мире постмодерна. Его мир тоже полон «чёрных чудес»: есть мистика, но не пойми откуда; есть сверхъестественное, но никаких метафизических выводов не предполагается. Бесконечное пространство, в котором удивительные фигульки перестают удивлять, потому что за ними никто и ничто не стоит.
На этом уровне Кинг и Кубрик хорошо совпадают: метафизика-минус из книги на экране становится моралью-минус. У постмодернистского зрителя к этому не возникнет никаких вопросов. Вопрос в том, какой мы зритель.
*деструктивная секта саентологии запрещена в РФ, и поделом.
В этом смысле как раз очень к месту перейти на Стивена Кинга. Кинг – прекрасный пример жанрового автора в мире постмодерна. Его мир тоже полон «чёрных чудес»: есть мистика, но не пойми откуда; есть сверхъестественное, но никаких метафизических выводов не предполагается. Бесконечное пространство, в котором удивительные фигульки перестают удивлять, потому что за ними никто и ничто не стоит.
На этом уровне Кинг и Кубрик хорошо совпадают: метафизика-минус из книги на экране становится моралью-минус. У постмодернистского зрителя к этому не возникнет никаких вопросов. Вопрос в том, какой мы зритель.
*деструктивная секта саентологии запрещена в РФ, и поделом.
👍4❤2
Ещё немного размышлений на тему кино. Так как в XX веке кино было молодым и новым искусством, первенство в нём легко взяло молодое государство – Соединённые штаты. Лёгкая фривольность сопутствовала голливудскому кино с первых шагов, ставка на зрелищность с самого начала была неотъемлемой частью замысла.
Если смотреть под правильным углом, становится заметной эта чужеродность американского искусства традиционной европейской культуре. Примеров можно привести массу, но один я считаю самым показательным. Это отношение к монашеству.
С зарождения христианской цивилизации монашество в Европе воспринималось как особый авторитетный институт, что-то вроде космонавтов духовного мира. То есть по обособленности жизни, по трудности работы и по самой своей специализации монах считался кем-то вроде Гагарина. Отсюда и обилие духовных высших школ по всей Европе.
С приходом постпротестантского капитализма, идеалы которого противоречат идеалам монашества буквально по каждому пункту, отношение к монашеству размылось везде. Кроме США, где оно с самого начала было весьма негативным.
Стигматизация католиков – давний тренд в Голливуде. Помню, когда я мальчиком видел дешёвые ужастики типа «Мёртвая монахиня», «Проклятие монахини» и всякое такое, меня пугала объёмная проработка образа, ведь налицо жуткое противоречие: тот, кто призван быть идеалом, примером святости, добра и чистоты, вдруг оказывается злым, несущим смерть и разрушение. Противоречие формы и содержания было таким сильным, что взаправду пугало на неведомом глубинном уровне. И только потом до меня дошло, что для американского зрителя этого противоречия-то и нет. Нет, потому что в мифологии американского кино монахи – это такие слепые безумцы, что-то вроде добровольных зомби. Нет богословских истин, нет высоких идеалов, нет мистики – есть только сумасбродные анахореты, безрассудные механические куклы, случайным образом похожие на людей; а в глазах молодого поколения – пугало для детей, карикатурное отродье, «и сразу понятно, что к чему». Если в фильме появляется верующий, католик, или, ещё чего, священник – готовьтесь к тому, что это окажется один из самых отталкивающих персонажей в фильме. Американскому зрителю буквально в лоб говорят: «монашество – это зло».
Сказанное справедливо и для относительно безобидных 1950-х годов. Что по сюжету выбирает столь милая зрителю Одри Хепбёрн в «Истории монахини»? Правильно. Сложить с себя монашеский постриг, потому что «не могу я на мессу ходить, когда нужно помогать раненым». «Ну как не поверить этой милашке» – вздыхает зритель. Моральным камертоном военного времени оказывается расстрига – нет ли здесь прямой издёвки над христианским учением, которое предполагает умножение молитв в тяжёлые годы?
Такие вот голливудские ценности.
Если смотреть под правильным углом, становится заметной эта чужеродность американского искусства традиционной европейской культуре. Примеров можно привести массу, но один я считаю самым показательным. Это отношение к монашеству.
С зарождения христианской цивилизации монашество в Европе воспринималось как особый авторитетный институт, что-то вроде космонавтов духовного мира. То есть по обособленности жизни, по трудности работы и по самой своей специализации монах считался кем-то вроде Гагарина. Отсюда и обилие духовных высших школ по всей Европе.
С приходом постпротестантского капитализма, идеалы которого противоречат идеалам монашества буквально по каждому пункту, отношение к монашеству размылось везде. Кроме США, где оно с самого начала было весьма негативным.
Стигматизация католиков – давний тренд в Голливуде. Помню, когда я мальчиком видел дешёвые ужастики типа «Мёртвая монахиня», «Проклятие монахини» и всякое такое, меня пугала объёмная проработка образа, ведь налицо жуткое противоречие: тот, кто призван быть идеалом, примером святости, добра и чистоты, вдруг оказывается злым, несущим смерть и разрушение. Противоречие формы и содержания было таким сильным, что взаправду пугало на неведомом глубинном уровне. И только потом до меня дошло, что для американского зрителя этого противоречия-то и нет. Нет, потому что в мифологии американского кино монахи – это такие слепые безумцы, что-то вроде добровольных зомби. Нет богословских истин, нет высоких идеалов, нет мистики – есть только сумасбродные анахореты, безрассудные механические куклы, случайным образом похожие на людей; а в глазах молодого поколения – пугало для детей, карикатурное отродье, «и сразу понятно, что к чему». Если в фильме появляется верующий, католик, или, ещё чего, священник – готовьтесь к тому, что это окажется один из самых отталкивающих персонажей в фильме. Американскому зрителю буквально в лоб говорят: «монашество – это зло».
Сказанное справедливо и для относительно безобидных 1950-х годов. Что по сюжету выбирает столь милая зрителю Одри Хепбёрн в «Истории монахини»? Правильно. Сложить с себя монашеский постриг, потому что «не могу я на мессу ходить, когда нужно помогать раненым». «Ну как не поверить этой милашке» – вздыхает зритель. Моральным камертоном военного времени оказывается расстрига – нет ли здесь прямой издёвки над христианским учением, которое предполагает умножение молитв в тяжёлые годы?
Такие вот голливудские ценности.
👍3❤2💔2✍1
— Заплатка, – канючила Фрося, путаясь под ногами. – Ну вот, у меня заплатка, приложи обратно! Сделай обратно...
Спрятав от шипящего пара лицо в полотенце, я накрыл кастрюлю крышкой. Делать было нечего, заплатка взяла своё. Следующий час я провёл в гостиной, штопая крохотное платьице и громко чмокая от постоянных встреч пальца с иглой, пока Фрося пританцовывала вокруг дивана и мурлыкала запомнившуюся ей заставку радиопередачи. Живчиком обыкновенно она не была, но случайное апрельское солнце и кухонный жар придали ей сил скакать по квартире и хихикать над любой моей шуткой до самого вечера. Моська запряталась от неё на шкаф и до полуночи, кажется, не спускалась.
Ужинать супом мы оба не привыкли, но, после того как я наотрез отказался возвращаться к плите по меньшей мере до среды, поняли, что иных вариантов не предвидится. Обнадёживало уже одно то, что ложка в бульоне не стояла, – верный знак того, что моя стряпня могла оказаться съедобной. Хлеб мы ломали, договорившись не пачкать нож. Прежде чем вскарабкаться на стул, Фрося усадила к нам ватагу медвежат, которые до окончания приёма пищи заговорщически посверкивали на меня пуговичными глазами.
— Они меня не съедят?
— Нет, дядя Эдик, не бойся. Ты просто должен соблюдать правила приличия, передавать даме соль, не чавкать... и тогда они тебя не тронут! – она протянула мне свой затёртый слюнявчик, и я торжественно, как редкое ожерелье, повязал его на детскую шею.
(апрель 2024)
Спрятав от шипящего пара лицо в полотенце, я накрыл кастрюлю крышкой. Делать было нечего, заплатка взяла своё. Следующий час я провёл в гостиной, штопая крохотное платьице и громко чмокая от постоянных встреч пальца с иглой, пока Фрося пританцовывала вокруг дивана и мурлыкала запомнившуюся ей заставку радиопередачи. Живчиком обыкновенно она не была, но случайное апрельское солнце и кухонный жар придали ей сил скакать по квартире и хихикать над любой моей шуткой до самого вечера. Моська запряталась от неё на шкаф и до полуночи, кажется, не спускалась.
Ужинать супом мы оба не привыкли, но, после того как я наотрез отказался возвращаться к плите по меньшей мере до среды, поняли, что иных вариантов не предвидится. Обнадёживало уже одно то, что ложка в бульоне не стояла, – верный знак того, что моя стряпня могла оказаться съедобной. Хлеб мы ломали, договорившись не пачкать нож. Прежде чем вскарабкаться на стул, Фрося усадила к нам ватагу медвежат, которые до окончания приёма пищи заговорщически посверкивали на меня пуговичными глазами.
— Они меня не съедят?
— Нет, дядя Эдик, не бойся. Ты просто должен соблюдать правила приличия, передавать даме соль, не чавкать... и тогда они тебя не тронут! – она протянула мне свой затёртый слюнявчик, и я торжественно, как редкое ожерелье, повязал его на детскую шею.
(апрель 2024)
❤4
Не делай вид, что ты смотришь на древность изнутри. Напротив, ты многого – быть может, всего – не понимаешь. Те же древние египтяне – если непредвзято взглянуть, настоящие инопланетяне, глядящие в вечность.
Греков ещё можно считать нашими соседями по планете, но египтяне, миштеки, аксумиты, чукчи – это же буквально иномирные души и умы.
P. S. Но без церковности, без христолюбия доподлинную их красоту не узреть.
(ноябрь 2023)
Греков ещё можно считать нашими соседями по планете, но египтяне, миштеки, аксумиты, чукчи – это же буквально иномирные души и умы.
P. S. Но без церковности, без христолюбия доподлинную их красоту не узреть.
(ноябрь 2023)
❤3👍2
Что писатель никогда не познаёт – так это тайна читательского творчества. Никогда не известно ему, на чтó читатель обратит больше внимания, за что похвалит, за что побранит, к каким результатам для себя придёт – всё это ему неведомо, это власть и жизнь читателя.
(август 2023)
(август 2023)
❤6👍1
На свалке погибло покоились предметы забытого рода; быть может, какой-то сосед разбирал кладовую и избавился от бесприютных древностей, доставшихся ему от дедов? По обилию кнопок, пластмассы и керамики было понятно, что перед Глитичем остатки быта давних поколений. Мальчик зашвырнул пухлый пакет подальше и стал настороженно рассматривать. Как на заказ вышло из-за туч солнце.
Один над другим громоздились полуистлевшие предметы, сверху – книжки, клавиатуры (Глитич не знал такого слова), шестерёнки, снизу – разноцветные тряпочки и обрывки одежды, чучелы незнакомых животных. Мутным крошевом расстелились по дворовой пыли осколки дисплеев. В глубине Глитич разглядел знакомое истёртое пальто: знать, всё это ещё недавно было имуществом старика Лебеля, жившего на верхнем этаже соседнего дома – на днях соседки делились сплетнями о том, как его племянница приехала разбирать квартиру после похорон дяди. Лебель был единственным в городе географом, а последние тридцать лет жизни увлекался археологией и бытовым антиквариатом. Видно, племянница не увидела ничего ценного в закромах старого собирателя и вынесла коллекцию на помойку; больше взяться такому скоплению раритетов здесь было попросту неоткуда.
Наугад Глитич взялся за голубой угол чего-то похожего на простыню и потянул на себя. Ш-шурх! Перед ним распростёрся голубо-зелёный отрез с выцветшей надписью. На картинке из земли выходил тёмный неровный столб, переходящий в пучок зелени – дерево, какие Глитич видел на уроках археологии в двенадцатом классе. Посреди кроны в плакате зияла дырка. Напрягши своё знание букв, мальчик прочёл надпись под деревом: «Растёт оно – дышишь ты». Сразу же ему пришлось задуматься, угроза это или обещание; старые надписи, вырванные из условий своего изначального бытования, оставляли свободу для трактовки. Он долго и неотрывно смотрел на загадочный рисунок – на холёное одинокое дерево, вписанное в блекнущую голубизну старой жизни. Какая-то нечёткая и грубая, но тихая мысль подсказала ему, что нести домой такое необычное впечатление было бы попросту неуместно. Глитич развернулся – резко, будто ни на что и не глядел – и зашагал на восток, к набережной транспортного канала.
(„Образы Глитича”; апрель – июль 2023)
Один над другим громоздились полуистлевшие предметы, сверху – книжки, клавиатуры (Глитич не знал такого слова), шестерёнки, снизу – разноцветные тряпочки и обрывки одежды, чучелы незнакомых животных. Мутным крошевом расстелились по дворовой пыли осколки дисплеев. В глубине Глитич разглядел знакомое истёртое пальто: знать, всё это ещё недавно было имуществом старика Лебеля, жившего на верхнем этаже соседнего дома – на днях соседки делились сплетнями о том, как его племянница приехала разбирать квартиру после похорон дяди. Лебель был единственным в городе географом, а последние тридцать лет жизни увлекался археологией и бытовым антиквариатом. Видно, племянница не увидела ничего ценного в закромах старого собирателя и вынесла коллекцию на помойку; больше взяться такому скоплению раритетов здесь было попросту неоткуда.
Наугад Глитич взялся за голубой угол чего-то похожего на простыню и потянул на себя. Ш-шурх! Перед ним распростёрся голубо-зелёный отрез с выцветшей надписью. На картинке из земли выходил тёмный неровный столб, переходящий в пучок зелени – дерево, какие Глитич видел на уроках археологии в двенадцатом классе. Посреди кроны в плакате зияла дырка. Напрягши своё знание букв, мальчик прочёл надпись под деревом: «Растёт оно – дышишь ты». Сразу же ему пришлось задуматься, угроза это или обещание; старые надписи, вырванные из условий своего изначального бытования, оставляли свободу для трактовки. Он долго и неотрывно смотрел на загадочный рисунок – на холёное одинокое дерево, вписанное в блекнущую голубизну старой жизни. Какая-то нечёткая и грубая, но тихая мысль подсказала ему, что нести домой такое необычное впечатление было бы попросту неуместно. Глитич развернулся – резко, будто ни на что и не глядел – и зашагал на восток, к набережной транспортного канала.
(„Образы Глитича”; апрель – июль 2023)
❤4💔2
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍1
Forwarded from Невечерний футуролог
Согласитесь, что по-новому заиграли слова Спасителя (Мф. 12, 36)? Это дословный перевод с древнегреческого. Многие знают, что синодальный перевод на русский язык - имеет свои небольшие погрешности и неточности. Древнегреческие новозаветные тексты переводились с опорой на церковнославянский перевод, чтобы не было разночтений. Более того, перевод был осуществлён на русский язык 19 века, то есть прошло три века. Так в синодальный перевод Евангелия перекочевало старинное слово "праздный", которое сегодня современникам 21 века необходимо растолковывать. В праздники люди физически не работали, а значит были праздными, ничего не делающими.
Но как слово может быть праздным? В древнегреческом оригинале это прилагательное обозначалось словом ἀργόν, что по-русски звучит как "аргон". Есть такой инертный газ синеватого оттенка, который используют, например, в светящейся рекламе, и в сварке. Инертный - это дословно бездеятельный, безынициативный. Есть начальная форма этого слова - ἀργός, то есть "аргос". Кстати, так назывался корабль аргонавтов из древнегреческой мифологии. У него есть также перевод, как блестящий, сверкающий. Другими словами, аргонавты - это охотники за блестящим (золотое руно), золотоискатели. Но по сути мифа, их походы не имели особо смысла, кроме желания прославится - подвиги ради подвигов.
Праздные слова составляют речь, которая не служит коммуникации, передачи смыслов, утешению, пользе. Это блестящая лингвистическая мишура, которая не имеет прикладной, практической цели. Её главное предназначение - украшение. Например, за болтовнёй люди предпочитают скрасить вечер (пустословие, сплетни, осуждение), приукрасить поступки, обстоятельства человека (лесть, ложь, человекоугодничество). Согласно толкованию этого евангельского отрывка у блж. Феофилакта Болгарского, праздные слова это не просто языковые пустышки - это речь, которая имеет греховную заражённость.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
✍3
Проточил недавно вышедшую на русском книгу Эммануэля Тодда «Поражение Запада». Кое-какие страницы наверняка пропустил, но впечатление сложилось удивительно цельное.
Тодд – именитый автор и опытный социолог, пишущий на склоне лет и потому позволяющий себе яркую нотку авторитета и поучительности в каждой главе. Пишет он не столько о политике, сколько о том самом общем планетарном кризисе, нашедшем отражение и в экономике, и в культуре, и в международных отношениях.
Корень этого глобального расстройства автор усматривает, во-первых, в принципиальной разнице семейного уклада разных народов, во-вторых, в растворении религиозного единства и вообще коллективных верований в ходе атомизации общества. То, что семья оказывается здесь одним из главных факторов общественного развития, не может не занимать; конечно, филолога, помнящего курсы по фольклору, такая антропологическая база только обрадует. Что же касается религии – Тодд выделяет для неё три фазы (активную, зомби-фазу и нуль-фазу), что кое-где очень напоминает фазы подъёма, инерции и обскурации у Льва Гумилёва.
Так семья и религия (точнее, увядание религии как коллективной силы) становятся для автора ключом к пониманию политической жизни. В пассажах, касающихся вторичного расслоения общества по критерию образования, сам собой напрашивается вывод о том, что главной деструктивной силой Европы в своё время выступил протестантизм, но сам Тодд учтиво уклоняется от таких формулировок.
С этой парадигмой автор осматривает весь мир и пытается объяснить нынешнюю расстановку сил на планете, а равно и дальнейшие её перспективы. Простоту и цельность самóй теоретической конструкции, несомненно, следует отнести к сильным сторонам этой книжки, хотя от иного читателя такая прямолинейность может загородить другие комплексные явления общественного развития.
Отдельно хочется пару слов произнести о самом тираже. В выходных данных книге присвоена категория «научное издание», что заставляет пристальнее присмотреться к самому издателю. Переводчик не указан, редактор – тоже (хотя, судя по помете «прим. ред.», он всё же имелся), про издательство внятных сведений не найти. Не обошлось и без мелких огрехов – например, в библиографических сносках в толще английского текста не переведены французские датировки, а по неясной причине оставлены на языке оригинала. Всё указанное невольно наталкивает на мысль, что и качество перевода местами может страдать, но проверить in libro это не получается.
Книгу можно и не оценивать, но если оценивать – 9/12.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
✍3🤝1
Октябрь 24-го
Снуют вальдшнепы по болоту
И голубые огоньки.
Осеннюю таят зевоту
В воде подсгнившие пеньки.
Но рядом яд, собравший тучи,
Густеет день от дня в осоке.
Лягушки травяные соки
Сосут в затонах – злы, могучи,
Угрюмы. Хлещет по бетону
Струя, наместница затона,
И хатку медленно точит.
Топь ждёт: когда-нибудь бобрята
Окрепнут, и родную хату
Хвосты поднимут вновь на щит.
24/X.2024
Снуют вальдшнепы по болоту
И голубые огоньки.
Осеннюю таят зевоту
В воде подсгнившие пеньки.
Но рядом яд, собравший тучи,
Густеет день от дня в осоке.
Лягушки травяные соки
Сосут в затонах – злы, могучи,
Угрюмы. Хлещет по бетону
Струя, наместница затона,
И хатку медленно точит.
Топь ждёт: когда-нибудь бобрята
Окрепнут, и родную хату
Хвосты поднимут вновь на щит.
24/X.2024
❤5