Поговорим о том, что такое духовность — цикл постов (начало и перечень тут)

Лишние слова говорить не будем

Эпиграф: Тогда Макарий положил перст на уста свои и сказал: «Этого убегайте».

Жанр телеграм-канала требует почти ежедневного написания авторского, более или менее содержательного текста. Многочисленность небезынтересных телеграм-каналов предполагает ежедневное чтение огромного количества рассеивающих внимание, поскольку разнородных текстов.

Меж тем человеку подобное не свойственно. Потому что даже самый гениальный ум не может ежедневное порождать свежие мысли. Главное же, потому что духовный мир, к которому по своей природе, будучи так создан, тяготеет человек, предполагает определённое безмолвие и обращение в себя.

Скажут: способность к слову — это то, что отличает человека от иных живых творений, собственно именуемых бессловесными. Скажут: ведь Сам Бог есть Слово.

Ответим, что, во-первых, Он есть Всемогущий и Всесовершенный Бог, Которому возможно то, что невозможно человеку.

Во-вторых, всё-таки не будем вполне отождествлять Слово-Логос, формирующий и обосновывающий тварный мир, дающий ему значение и смысл, с человеческим словом.

И, в-третьих, в самом акте Творения, после сотворения «неба и земли», мы видим время до изречения Богом слова Творения («И сказал Бог: да будет…»), когда «Дух Божий пребывал над водами» (Быт. 1, 2), то есть, по размышлению святителя Василия Великого, предуготовлял первоматерию к творительному слову Божию.

Но вернёмся к тому, как живёт человек. Есть подвиг безмолвия, который носит духовный характер — это и созерцание себя, и отказ от лишних слов и, в высшем своём явлении — та исихия, о которой пишут отцы-аскеты и, главное, молитва. Это подвиг, рождающий действенное проповедническое слово. Мы знаем про сорокадневное пребывание Спасителя в пустыни прежде выхода на проповедь. Знаем и про такую же подготовку апостола Павла к многолетним проповедническим путешествиям. Знаем, что безмолвное стяжание мирного духа не менее, а может и более чем проповедь есть способ спасения множества вокруг себя (преподобный Серафим Саровский). Именно об этом, пожалуй, говорится нам и говорится нами в прошении великопостной молитвы преподобного Ефрема Сирина: «дух… празднословия не даждь мне».

Есть примеры безмолвия, относящиеся к творчеству, к «жизни духа» в бытовом словоупотреблении. Примечателен пример творца словесности, способного мгновенно изрекать такие слова, которые остались с нами на века — Александра Сергеевича Пушкина. Наиболее глубокие и плодоносные периоды его творчества относятся к Болдинскому карантину (мы бы сказали «самоизоляции») или к Михайловской ссылке. И хотя он не оставлял переписки с друзьями, размеренный характер переписки в то время может приравнять её к частичному безмолвию.

Можно привести и примеры греховного ухода в безмолвие. Запой или предание себя изменяющим сознание препаратам, когда человек теряет связь с окружающими людьми и миром, фактически утрачивает способность слышать и изъясняться. Греховным уходом в безмолвие можно назвать и самоубийство. Всё это суррогаты подлинного безмолвия, к которым человек склоняется по причине неготовности или неспособности к безмолвию подлинному.

Получилось много слов о безмолвии.

Сегодня мир стал, человечество стало чрезвычайно многословным. И едва ли возможно куда-то от этого уйти. Мы не имеем ни возможности, ни способности к безмолвному физическому уединению в духе Божием (давайте прямо скажем: модные «духовные ретриты» — это такой «духовный бутик»). Поэтому каждому, особенно тем, кому суждено часто говорить и писать, важно помнить о необходимости духовного безмолвия, обращения к себе и к Богу. Например, в молитве и созерцании Слова Божия и величия Его дел.

Один интересный текст, который с удовольствием можно перечитывать раз за разом.

https://t.me/istrkalkglk/3191

Мысль, грызущая мозг: XX век ничего не дал нам. Только отнял. Переступил невидимую черту, которую испокон веков нельзя было пересекать. Рванувшись вниз, он летит в чёрный провал, и ни зги не видно, ни дна; и мы, привязанные к нему витой пуповиной необходимости, летим бездумно вслед и бездумно кричим, не разбирая того, что пролетает мимо. Мы родились уже в полёте, и до нас дошли лишь скудные обрывочные сведения о том, с чего началось падение. И не остановить страшный лёт, не вскарабкаться обратно. А лететь-то страшно – и вот остаётся лишь закрыть глаза и выкрикивать боль ужаса в надежде, что пуповина зацепится за кривой корень мирового древа и наш страшный предок полетит вниз, а мы удержимся хотя бы на этой высоте, чтобы никогда больше его не увидеть. И как страшно проговаривать эту надежду! И как мучительно её не проговорить!

Ср. из записных книжек Андрея Платонова:

✸ Писать надо не талантом, а «человечностью» – прямым чувством жизни (1931-1933);

✸ Искусство не терпит пустоты, – оно должно быть заполнено жизнью и людьми, как поле травой;

✸ Искусство, как потение живому телу, как движение ветру, – органически присуще жизни (1941-1950).

– За каждым новым знакомством следует неизбежно разочарование, – уныло скандировал поэт, комментировавший последнее из прочитанных стихотворений. – Вот один человек побледнел и отцвёл в ваших глазах, вот – другой... Раз за разом бесконечной чередой душа прокладывает себе путь от одного сокрушения к другому, ещё более глубокому, и усталость и изнеможение лишь накапливаются на её дне. Их почти невозможно избыть и ещё сложнее озвучить. Будто кудрявые звёзды отстраняются от вас по мере того, как вы тщитесь коснуться их дрожащей рукой.

Публика недоверчиво-осторожно прислушивалась к его словам, и чем больше крепчал голос творца, с каждым новым предложением уверявшегося в своей правоте, тем чаще в глазах зрителей мелькала искристая, игривая заинтересованность. «Что может быть поэтичнее поэзии?» – витала мысль между рядами, и не требовала произнесения вслух. Среди едино слушавших подспудно установилось неуловимое взаимопонимание, будто все прожили одну жизнь, одну судьбу.

– Только не пойму, к чему вся эта философия после читки, – шепнул жене на ухо пожилой реставратор Носковых. – Ведь и так сам стих уже много озвучил, неужели что-то непонятно?..

На лице его лежала мягкая печать искреннего недоумения.

– Ты понимаешь, Боря, – терпеливо еле слышным шопотом откликнулась супруга, – здесь дело не столько в самой читке, сколько в единении, которое она даёт людям. И автору, и слушателям хочется продлить момент сочувствия, которое дают стихи, им важно открыть друг перед другом какие-то давние боли. Потому и недостаточно просто прочитать или озвучить, нужно и обсудить, прийти к совместному чувству... некоторых болезненных вопросов. Чтобы понять, что кроется на самом дне литературы.

Незаметно для мужа она смахнула уголком шали крохотную слезинку. Последнее стихотворение всколыхнуло в её сердце давние воспоминания, которые притворялись давно забытыми, но никакой трогательный момент не вызывал у неё желания проигнорировать мужнин вопрос: быть открытой и доброжелательной к своему единственному Елена Сергеевна почитала святой обязанностью и не умела иначе. Борис тихо вздохнул и в ответ проронил лишь:

– А-а-а... Ну, похоже, и правда.

И замолк, с двойным усердием взявшись вслушиваться в слова поэта. Ничего нового в них он не почерпнул, но само старание услышать новое казалось благородной истиной, невзначай и как бы ниоткуда посетившей душу. Таково было влияние на него кроткой супруги.

(октябрь 2024)

И ещё одно роковое наблюдение – тупое и безмолвное безразличие, так характерное для нашей эпохи. Самые добрые усилия не вызывают никакого сочувствия у народа; книги, самые интересные и чудны́е, песни, самые светлые и добрые, фильмы, самые виртуозные и глубокомысленные – ничто не сподвигает людей на бескорыстное участие в общем делании.

В ответ на самые вдумчивые и честные рассуждения мещанин отвечает зевком. И это сон, эта губительная дрёма установилась на народном уровне. И, пока на диванах зевают осоловевшие горожане, где-то на задворках истории уже не один труженик погиб под завалами в одиночестве, сточив до основания свою кирку.

Грозными грозовыми тучами висят над Россией строки Пушкина: «на вес кумир ты ценишь Бельведерский». И сгущаются они, чтобы излить на нас свою правду в надлежащее время.

Пусть постоят ещё резные цитадели,
В которых мы ютимся
(Пусть внуки наши их и не застанут).
Пусть труд ещё продлится хоть полдня.
Пусть лучше ворог их растащит на каменья,
Чем наше сточит их сонливое безделье.

Всё-таки русское языковое мышление мира поистине стихийно и философично. Когда в английском I have to, I like, I need, у нас – «я должен, мне нравится, мне нужно» – никаких глаголов с подлежащим «я». Стихии первичны, мир первичен, субъект – не царь и деспот, а участник объективной обстановки, и не всегда самый важный.

Вместо I am being tortured, I was made to do – «меня мучили, меня заставили». Какие-то коллективные силы всё время подступают к субъекту, и он не вправе замкнуться в своей скорлупе индивидуальных представлений.

Россия – это АнтиСартр, и это хорошо.

Отец Павел Островский приводит интересное свидетельство о том, как обстоят дела в гуманитарной практике одного столичного вуза. Удивление отца Павла показывает, что он прежде не следил за обстановкой в гуманитарных науках, прежде всего в литературоведении (разумеется, говорю не в упрёк, просто обозначаю позицию батюшки).

Между тем ничто из этого не удивительно, если знать, как жила наша «литературная жизнь» до 2020-х годов и, в частности, до СВО. Яркий показатель сложившейся на тот момент ситуации – Дмитрий Быков, который теперь уже признан иноагентом. Он не просто показателен, он прямо-таки симптоматичен для понимания, как окучивали литературоведение декаду-две назад.

За счёт самых разных источников финансирования авторитет в окололитературной движухе получали те, кто говорил про «неинтересных русских», «слащавые берёзки», «скрепный менталитет» и вот это вот всё. Закономерным образом для таких спикеров оказывалась неинтересной любая русская литература, не построенная вокруг девиаций. Всё остальное же они выставляли лубком, говоря: «ну тут танки, берёзки, балалайки, медведи, тут всё понятно». Если видели безумное видео иноагента Максима Покровского – поздравляю, вы видели ещё один характерный симптом.

И виноваты не учителя литературы, ведь, закидывая их отчётностью и урезая зарплаты, их усердно пытались превратить в безропотных рабов; а те, кто стабильно пожимал руки и выдавал деньги вот таким вот «историкам литературы». Повторюсь, это проблема системная, она не в самих спикерах и не в студентах. Вопросы прежде всего к тем, кто за счёт государства настойчиво лепил литературную богему из русофобов.

Этот шлейф быканины ещё долго за нами тянуться будет.

Описывать погоду можно путём «вкладывания» месяцев друг в друга.

«Апрель прошёл как январь». «В октябре было как в июне».

Интересно было бы посмотреть на такой дневник объёмом в пять, десять лет.

Очень точные рассуждения, классические для понимания современной духовной обстановки.

От себя скажу следующее. Поэтому-то для меня и было так важно прийти в ПСТГУ – потому что только в Церкви гуманизм может быть здоровым и полноценным. Христианский гуманизм – он про истинное место человека в мире, то есть про человека пред лицем Бога. Про человека, ищущего Бога. Про человека, взывающего к Богу. Про человека, служащего Богу. Без этого гуманизм хил.

Об этом, кстати, очень похожими словами писал Симеон Франк.

Вам не кажется, что мир катится в пропасть и в нем стало мало гуманизма?

- Такой вопрос мне пришлось прочесть у одного благонамеренного и хорошего человека, и вот что я скажу по этому поводу. Мир катится в пропасть от избытка гуманизма, а не от недостатка. И этот тезис надо прояснить.
Гуманизм, это не ратование за все хорошее против всего плохого. Философский гуманизм, это идеология, воевавшая и победившая Тео-центризм. Тео-центризм, это вера в то, что миром правит Бог и только Бог, а люди обязаны узнавать и исполнять волю Бога, воздавая Ему славу, честь и поклонение. Это мировоззрение на пике было средневековым. Можно так сказать.
Гуманизм, возникший позже, возгласил: "Отныне в центре мира - человек, а не Бог. Человек сам решит что хорошо, что плохо. Никто ему не указ, и Бог, в том числе". Здесь корень гуманизма, его смысловое ядро..
Поначалу эта идея сподвигала своих последователей ратовать за всякие свободы и провозглашать всякие права. И все было более-менее прилично, пока Бог оставался (Его ведь одним махом отовсюду не выгонишь). Но когда Его совсем вытеснили из сознания и быта, из семьи, политики и школы; когда произошло то, что Ницше кратко сформулировал: "Бог умер", гуманизм не на шутку разошелся, требуя себе все больше места под солнцем.
Вскоре после "смерти Бога", пришел неизбежный черед коллективной смерти Человека. Ибо Человек не может продолжать жить в отсутствии Творца и Искупителя, точнее - без связи с Ним.
Сегодня мы живем во времена гуманизма, добравшегося до своего отрицания, до неожиданных, но неизбежных и ужасных плодов.
Аборт - хорошо, потому что я так хочу, и вообще не комильфо летом с животом ходить. Лучше лежать без живота на пляже. Это пример чистого философского гуманизма своей логической неизбежности.
Эвтаназия - хорошо, потому что в вечную жизнь я не верю, а если наслаждения кончились, то не лучше ли умертвить человека, лишившегося всех радостей жизни? Это тоже голос гуманизма.
Стариков надо сплавлять в дома престарелых, потому что они жить мешают. Сами не наслаждаются и другим не дают. Пусть ими государство занимается. И это гуманизм.
Гомосексуализм, лесбийство, перемена пола и прочая, прочая "хороши" хотя бы тем, что человек говорит "я так хочу". А слово человека в гуманизме - закон. Гуманизм, это упертый эгоизм, взросший на дрожжах безбожия. И заканчивается он, как у Достоевского: Миру провалиться или мне чаю не пить? Конечно, миру провалиться, ибо Я чаю хочу.
Политика без совести, школа без молитвы и семья без верности, это гуманизм в чистейшем виде. Только не в начале исторического пути, а в конце.
Животные лучше людей, экология важнее совести, технологии привлекательнее семьи и простых отношений... Все это плоды философского гуманизма, пришедшего к власти.
В голове у простого человека - каша. Каша в голове. Любимое блюдо беспочвенной российской интеллигенции. Поэтому слова используются как попало, неточно. И пока человек не переназвал мир в точном соответствии со смыслами, все так и будет сползать к краю.
Любой учебник "История философии" сухо, но популярно подтвердит мои слова. Беда в том, что люди не читают учебники философии, и слово "Средневековье" сплетают со словом "мрачное", а слово "гуманизм" выкрашивают в радугу. Жалуются, что мир стал безумен и жесток. А он и не может быть другим без веры, молитвы и заповедей.
И на самом деле больших бед, чем торжество гуманизма и сопутствующее ему изгнание Бога отовсюду, и представить сложно.

Просыпаешься вечером – а за окном многоцветье красок и пастельная мягкость уходящего дня. Розовые и гранитно-серые облака расползаются по небесной геометрии, гудит вдалеке самолёт, которого не видно, и предвечерняя тишина окутывает город.

Думаешь где-то внутри: так выглядит вся жизнь – не то пауза, не то кульминация в вечности, узелок на поверхности нескончаемой реки времени.