Вера в филологию
👑 „Занимательно”, „прекрасно” и „глубоко” – вот как можно охарактеризовать объект филологии. Ни один из сих трёх моментов нельзя устранить без вреда для доподлинности науки.
Во-первых, филология занимательна потому, что деятельна, и если отказывать в понимании филологии как делания, скоро оказываешься в ситуации холодного пассивного высокоумия; во-вторых, она имеет дело с прекрасным, будучи наукой эстетической (непризнание за учёным права на оценку неизбежно портит вкус нации); наконец, в-третьих, в поисках глубины филология философична, и дурной мыслитель не обогатит ни литературоведческие, ни языкознанческие дисциплины.
В условиях алгебраизации гуманитарного знания, когда из наук поистине гуманистических, то есть имеющих трактовать о непосредственно связанных с человеком вещах, вымывается per se здравое отношение к словесности как речевому искусству, филология испытывает затруднения со становлением посреди гражданского общества. Её авторитет в мещанской среде невысок; низшие слои населения имеют о ней до немыслимости слабые представления; обеспеченные смотрят на неё как на повод досужих забав. Ситуация преломляется причудливым, саркастическим образом: видная часть академии ратует за формализацию словесных наук, из которых, по их мнению, следует совершенно устранить оценочное мнение, а обыватель, который, с одной стороны, был бы готов пользоваться благами филологии, с другой – выставлять ей конных и пеших абитуриентов (то есть поступающих как на платные, так и на оплаченные государственной казной места), недоумевает, зачем тратить драгоценные силы и время на подобную игру в бисер. Виной тому не только холодно-самопоклонническое настроение, наблюдаемое у иных разуверившихся в своём деле специалистов, но и изначальное непонимание ими жизни, истории и судьбы филологического царства, допускающего в свои копи всякого усердного, чуткого и вдумчивого трудника.
Есть, впрочем, и умонастроения, идущие вразрез с тем бледным и осунувшимся безразличием, о котором мы только что сказали, но не отличающиеся от него особой плодотворностью и знанием дела. Мы окрестили их «экстатическими», и уже одно это имя вполне выражает центростремительное их качество. Кто из нас не видел статей, написанных руками докторов наук, вся убедительность которых опиралась бы на единственную эмоцию, охватившую всецело автора, но не сумевшую подхватить своим течением хоть скудную горсть первичных аргументов? Кто из нас упустил из виду учёных, слепо повторяющих модные термины и не способных в ходе рассуждения доказать слушателю осознанность обращения к ним? Наконец, кто из нас не вздыхал о засилии громких выводов, сделанных самоуверенным тоном по животрепещущему вопросу? И везде филология была лишь предлогом для экстаза, а не Родиной и невестой сердца.
И немое гордоумие, и многословный вздор истекают от ограниченности, от нежелания понять филологию как единое тысячегранное целое, свободное в своём величии. Мы же почитаем её могущество признанием трёх столпов этого целого, ибо филология – деятельная, эстетическая и философская.
(март 2024)
Во-первых, филология занимательна потому, что деятельна, и если отказывать в понимании филологии как делания, скоро оказываешься в ситуации холодного пассивного высокоумия; во-вторых, она имеет дело с прекрасным, будучи наукой эстетической (непризнание за учёным права на оценку неизбежно портит вкус нации); наконец, в-третьих, в поисках глубины филология философична, и дурной мыслитель не обогатит ни литературоведческие, ни языкознанческие дисциплины.
В условиях алгебраизации гуманитарного знания, когда из наук поистине гуманистических, то есть имеющих трактовать о непосредственно связанных с человеком вещах, вымывается per se здравое отношение к словесности как речевому искусству, филология испытывает затруднения со становлением посреди гражданского общества. Её авторитет в мещанской среде невысок; низшие слои населения имеют о ней до немыслимости слабые представления; обеспеченные смотрят на неё как на повод досужих забав. Ситуация преломляется причудливым, саркастическим образом: видная часть академии ратует за формализацию словесных наук, из которых, по их мнению, следует совершенно устранить оценочное мнение, а обыватель, который, с одной стороны, был бы готов пользоваться благами филологии, с другой – выставлять ей конных и пеших абитуриентов (то есть поступающих как на платные, так и на оплаченные государственной казной места), недоумевает, зачем тратить драгоценные силы и время на подобную игру в бисер. Виной тому не только холодно-самопоклонническое настроение, наблюдаемое у иных разуверившихся в своём деле специалистов, но и изначальное непонимание ими жизни, истории и судьбы филологического царства, допускающего в свои копи всякого усердного, чуткого и вдумчивого трудника.
Есть, впрочем, и умонастроения, идущие вразрез с тем бледным и осунувшимся безразличием, о котором мы только что сказали, но не отличающиеся от него особой плодотворностью и знанием дела. Мы окрестили их «экстатическими», и уже одно это имя вполне выражает центростремительное их качество. Кто из нас не видел статей, написанных руками докторов наук, вся убедительность которых опиралась бы на единственную эмоцию, охватившую всецело автора, но не сумевшую подхватить своим течением хоть скудную горсть первичных аргументов? Кто из нас упустил из виду учёных, слепо повторяющих модные термины и не способных в ходе рассуждения доказать слушателю осознанность обращения к ним? Наконец, кто из нас не вздыхал о засилии громких выводов, сделанных самоуверенным тоном по животрепещущему вопросу? И везде филология была лишь предлогом для экстаза, а не Родиной и невестой сердца.
И немое гордоумие, и многословный вздор истекают от ограниченности, от нежелания понять филологию как единое тысячегранное целое, свободное в своём величии. Мы же почитаем её могущество признанием трёх столпов этого целого, ибо филология – деятельная, эстетическая и философская.
(март 2024)
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍1
Две веточки вербы на пологом глинистом берегу благоухали. Вокруг них почти не было травы, и неспешно текущая вода отражала тёмный шершавый склон. Когда я спустился пониже, показались крохотные ростки вербы – незаметные издали – у самого течения, пустившие корни почти вглубь холодного тока. Ни одной животной души не было. Я опустил подушечки пальцев в воду и закрыл глаза. Наверное, так чувствует себя верба накануне весны.
(октябрь 2023)
(октябрь 2023)
— Ффуф, как же меня достали эти французы с их гудением в нос, – Петя выдохнул плотную струю воздуха и, надув опять щёки, плюхнулся на диван. Голова у него была плотная, как чёрствый батон, глаза болели и чесались, шея затекла. Он резко дёрнул локтем – раздался щелчок. Спине стало полегче, но вот мышцы плеч не думали расслабляться. Он потряс ладонями. – Нетушки, а ты меня ещё в пианисты хотела. Я же не Сидун Сидович какой-то, чтоб меня к месту пришпиливать без провинности. Не моё это. Надо бы погулять.
На последней фразе тон его сменился с упадочного на оживлённо-лёгкий. Рывком он схватил соломенную шляпу и выскочил на лестничную площадку, а ещё через мгновение из окна можно было видеть, как он несётся в сторону елового бора без остановки и оглядки. Мать улыбнулась и тоже выдохнула.
– Хоть французский тебя гулять отправил. Думала ведь, не сработает, – и лукавая ухмылка красиво легла на её моложавое личико. Ободрённая, она продолжила вытирать тарелки чёрным с рыжими разводами фартуком, найденным в кладовке ещё вчера.
(май 2023)
На последней фразе тон его сменился с упадочного на оживлённо-лёгкий. Рывком он схватил соломенную шляпу и выскочил на лестничную площадку, а ещё через мгновение из окна можно было видеть, как он несётся в сторону елового бора без остановки и оглядки. Мать улыбнулась и тоже выдохнула.
– Хоть французский тебя гулять отправил. Думала ведь, не сработает, – и лукавая ухмылка красиво легла на её моложавое личико. Ободрённая, она продолжила вытирать тарелки чёрным с рыжими разводами фартуком, найденным в кладовке ещё вчера.
(май 2023)
На пламенеющих биваках августовских звёзд раскинулась рдеющая сеть созвездий и туманных бездн. Не взошла ещё луна, тёмной темнотой стелился весь безлюдный кряж, и Василий спрятал украдкой дотлевший бычок в жестяную банку из-под маслин. Босые его ступни, лежащие и подрагивавшие устало на подоконнике, овевало мягкое дуновение лета. Изредка белые, как бенгальский сноп, метеоры распахивали резкими ударами небо и пропадали, и исчезали, и забывались из памяти на долгие годы, чтобы спустя сотни ночей вспомниться вахтовику томной полусонной ночью, выстрелить в оцепеневшее сознание из подушки. Все две недели до этой ночи Василия не покидало чувство, что происходящее отпечатается в его памяти навеки и сомкнётся над ним лишь с могильной землёю, и будет тихо тлеть над тлеющим телом.
Попискивали кузнечики в джунглях, невиданные, бойкие музыканты одиночества. Робко пошёл по листьям лёгкий дождь, но насекомые не умолкали, а только стали потише. Светало. Как темень сменилась пасмурной зарёю, никто и не заметил. Василий, всё ещё в майке, дремал прямо в кресле, и некому было его разбудить.
(апрель 2024)
Попискивали кузнечики в джунглях, невиданные, бойкие музыканты одиночества. Робко пошёл по листьям лёгкий дождь, но насекомые не умолкали, а только стали потише. Светало. Как темень сменилась пасмурной зарёю, никто и не заметил. Василий, всё ещё в майке, дремал прямо в кресле, и некому было его разбудить.
(апрель 2024)
👍1
Тени легли на побережье. Теперь прибой казался не светло-лучистым, а бесформенным и призрачным. Уже опустела толща воды: мелководные рыбы и рачки ушли на покой, оставив зеленоватую гладь плескаться по гладышам. Еле слышно над утёсом шептал ветер – такой не поднимается днём, тем более в жаркие часы – и порывы его как будто виднелись дымчатой пеленой на фоне тёмных уступов.
Прогудел пароход с северо-запада. Заводь, которую он проходил около полуночи, отстояла далеко от домов и дворов; сигнал отчётливо был слышен только смотрителю маяка, высившегося на расстоянии морской мили от берега. Две запоздалые чайки глухо крикнули от гудка и, не сбавляя лёту, свернули в противоположную от звука сторону. Среди звёзд они казались тёмными воздушными змеями, что отцепились от тросов и набрали высоту в попытку покинуть землю. Сложив ладонь козырьком, я проследил их путь до кривой сосны – а дальше глазу недоставало сил, и я вновь зажмурился, чтобы откинуться в кресле и задремать. Во сне привиделся мне пароход, гонящийся за чайками на полном пару, и чайки, привязанные, как воздушные змеи, за лапки к носу парохода.
(август 2024)
Прогудел пароход с северо-запада. Заводь, которую он проходил около полуночи, отстояла далеко от домов и дворов; сигнал отчётливо был слышен только смотрителю маяка, высившегося на расстоянии морской мили от берега. Две запоздалые чайки глухо крикнули от гудка и, не сбавляя лёту, свернули в противоположную от звука сторону. Среди звёзд они казались тёмными воздушными змеями, что отцепились от тросов и набрали высоту в попытку покинуть землю. Сложив ладонь козырьком, я проследил их путь до кривой сосны – а дальше глазу недоставало сил, и я вновь зажмурился, чтобы откинуться в кресле и задремать. Во сне привиделся мне пароход, гонящийся за чайками на полном пару, и чайки, привязанные, как воздушные змеи, за лапки к носу парохода.
(август 2024)
Удивительное обесценивание свидетельства в мире. Свидетель, дескать, субъект, то есть лицо предвзятое, пропагандистское, лицемерное, корыстное и вообще антагонистическое.
Не то в Библии. Свидетельство (testimonium: Ин. VIII, Откр. I) – признак верности чему-то и кому-то, бескорыстия, честности. Свидетельство ведь возможно не только о Боге, но и о людях. «Я свидетельствую, самим опытом своим ручаюсь, что этот человек таков. На том стою и не могу иначе». Нигилистический субъективизм не ценит свидетельство, которое тем не менее не перестаёт быть подвигом, фактом духовного пути и духовного опыта.
Более того, нигилизм лжёт, что без свидетельства можно обойтись. Нет, нет человека, который не являл бы миру какого-либо свидетельства. Твоя жизнь не может ничего не означать. Вопрос в том, что она означает (хочешь ты этого или нет).
Не то в Библии. Свидетельство (testimonium: Ин. VIII, Откр. I) – признак верности чему-то и кому-то, бескорыстия, честности. Свидетельство ведь возможно не только о Боге, но и о людях. «Я свидетельствую, самим опытом своим ручаюсь, что этот человек таков. На том стою и не могу иначе». Нигилистический субъективизм не ценит свидетельство, которое тем не менее не перестаёт быть подвигом, фактом духовного пути и духовного опыта.
Более того, нигилизм лжёт, что без свидетельства можно обойтись. Нет, нет человека, который не являл бы миру какого-либо свидетельства. Твоя жизнь не может ничего не означать. Вопрос в том, что она означает (хочешь ты этого или нет).
👍7
Во всяком случае, лирика сокровенна – даже такая грубая, как у Гиппонакта; проза – не вся, и даже, думается, не вся художественная проза.
Лирика рождается из тоски по неизъяснимому (“I long for the unspoken. Behold, there it is”), из экзистенциального опыта – пусть это точное слово не прозвучит высокопарно. Проза – не вся. Вообще лирика – толкование, изъяснение; проза – изложение. Проза – протокол жизни, лирика – вердикт. Тем яснее моя пожизненная любовь к лирической прозе.
(август 2024)
Лирика рождается из тоски по неизъяснимому (“I long for the unspoken. Behold, there it is”), из экзистенциального опыта – пусть это точное слово не прозвучит высокопарно. Проза – не вся. Вообще лирика – толкование, изъяснение; проза – изложение. Проза – протокол жизни, лирика – вердикт. Тем яснее моя пожизненная любовь к лирической прозе.
(август 2024)
👍5
После трёх авторских картин Кубрика остаётся только одно послевкусие – отчётливое желание повеситься. «Одиссею» вообще рассматриваю как экранизацию саентологической* доктрины. «Заводной апельсин» – как вердикт психиатра: все больны, и ничего с этим не сделать. «Сияние» отдалённо машет хеппи-эндом, но по сути не предлагает никакого этического решения.
В этом смысле как раз очень к месту перейти на Стивена Кинга. Кинг – прекрасный пример жанрового автора в мире постмодерна. Его мир тоже полон «чёрных чудес»: есть мистика, но не пойми откуда; есть сверхъестественное, но никаких метафизических выводов не предполагается. Бесконечное пространство, в котором удивительные фигульки перестают удивлять, потому что за ними никто и ничто не стоит.
На этом уровне Кинг и Кубрик хорошо совпадают: метафизика-минус из книги на экране становится моралью-минус. У постмодернистского зрителя к этому не возникнет никаких вопросов. Вопрос в том, какой мы зритель.
*деструктивная секта саентологии запрещена в РФ, и поделом.
В этом смысле как раз очень к месту перейти на Стивена Кинга. Кинг – прекрасный пример жанрового автора в мире постмодерна. Его мир тоже полон «чёрных чудес»: есть мистика, но не пойми откуда; есть сверхъестественное, но никаких метафизических выводов не предполагается. Бесконечное пространство, в котором удивительные фигульки перестают удивлять, потому что за ними никто и ничто не стоит.
На этом уровне Кинг и Кубрик хорошо совпадают: метафизика-минус из книги на экране становится моралью-минус. У постмодернистского зрителя к этому не возникнет никаких вопросов. Вопрос в том, какой мы зритель.
*деструктивная секта саентологии запрещена в РФ, и поделом.
👍4❤2
Ещё немного размышлений на тему кино. Так как в XX веке кино было молодым и новым искусством, первенство в нём легко взяло молодое государство – Соединённые штаты. Лёгкая фривольность сопутствовала голливудскому кино с первых шагов, ставка на зрелищность с самого начала была неотъемлемой частью замысла.
Если смотреть под правильным углом, становится заметной эта чужеродность американского искусства традиционной европейской культуре. Примеров можно привести массу, но один я считаю самым показательным. Это отношение к монашеству.
С зарождения христианской цивилизации монашество в Европе воспринималось как особый авторитетный институт, что-то вроде космонавтов духовного мира. То есть по обособленности жизни, по трудности работы и по самой своей специализации монах считался кем-то вроде Гагарина. Отсюда и обилие духовных высших школ по всей Европе.
С приходом постпротестантского капитализма, идеалы которого противоречат идеалам монашества буквально по каждому пункту, отношение к монашеству размылось везде. Кроме США, где оно с самого начала было весьма негативным.
Стигматизация католиков – давний тренд в Голливуде. Помню, когда я мальчиком видел дешёвые ужастики типа «Мёртвая монахиня», «Проклятие монахини» и всякое такое, меня пугала объёмная проработка образа, ведь налицо жуткое противоречие: тот, кто призван быть идеалом, примером святости, добра и чистоты, вдруг оказывается злым, несущим смерть и разрушение. Противоречие формы и содержания было таким сильным, что взаправду пугало на неведомом глубинном уровне. И только потом до меня дошло, что для американского зрителя этого противоречия-то и нет. Нет, потому что в мифологии американского кино монахи – это такие слепые безумцы, что-то вроде добровольных зомби. Нет богословских истин, нет высоких идеалов, нет мистики – есть только сумасбродные анахореты, безрассудные механические куклы, случайным образом похожие на людей; а в глазах молодого поколения – пугало для детей, карикатурное отродье, «и сразу понятно, что к чему». Если в фильме появляется верующий, католик, или, ещё чего, священник – готовьтесь к тому, что это окажется один из самых отталкивающих персонажей в фильме. Американскому зрителю буквально в лоб говорят: «монашество – это зло».
Сказанное справедливо и для относительно безобидных 1950-х годов. Что по сюжету выбирает столь милая зрителю Одри Хепбёрн в «Истории монахини»? Правильно. Сложить с себя монашеский постриг, потому что «не могу я на мессу ходить, когда нужно помогать раненым». «Ну как не поверить этой милашке» – вздыхает зритель. Моральным камертоном военного времени оказывается расстрига – нет ли здесь прямой издёвки над христианским учением, которое предполагает умножение молитв в тяжёлые годы?
Такие вот голливудские ценности.
Если смотреть под правильным углом, становится заметной эта чужеродность американского искусства традиционной европейской культуре. Примеров можно привести массу, но один я считаю самым показательным. Это отношение к монашеству.
С зарождения христианской цивилизации монашество в Европе воспринималось как особый авторитетный институт, что-то вроде космонавтов духовного мира. То есть по обособленности жизни, по трудности работы и по самой своей специализации монах считался кем-то вроде Гагарина. Отсюда и обилие духовных высших школ по всей Европе.
С приходом постпротестантского капитализма, идеалы которого противоречат идеалам монашества буквально по каждому пункту, отношение к монашеству размылось везде. Кроме США, где оно с самого начала было весьма негативным.
Стигматизация католиков – давний тренд в Голливуде. Помню, когда я мальчиком видел дешёвые ужастики типа «Мёртвая монахиня», «Проклятие монахини» и всякое такое, меня пугала объёмная проработка образа, ведь налицо жуткое противоречие: тот, кто призван быть идеалом, примером святости, добра и чистоты, вдруг оказывается злым, несущим смерть и разрушение. Противоречие формы и содержания было таким сильным, что взаправду пугало на неведомом глубинном уровне. И только потом до меня дошло, что для американского зрителя этого противоречия-то и нет. Нет, потому что в мифологии американского кино монахи – это такие слепые безумцы, что-то вроде добровольных зомби. Нет богословских истин, нет высоких идеалов, нет мистики – есть только сумасбродные анахореты, безрассудные механические куклы, случайным образом похожие на людей; а в глазах молодого поколения – пугало для детей, карикатурное отродье, «и сразу понятно, что к чему». Если в фильме появляется верующий, католик, или, ещё чего, священник – готовьтесь к тому, что это окажется один из самых отталкивающих персонажей в фильме. Американскому зрителю буквально в лоб говорят: «монашество – это зло».
Сказанное справедливо и для относительно безобидных 1950-х годов. Что по сюжету выбирает столь милая зрителю Одри Хепбёрн в «Истории монахини»? Правильно. Сложить с себя монашеский постриг, потому что «не могу я на мессу ходить, когда нужно помогать раненым». «Ну как не поверить этой милашке» – вздыхает зритель. Моральным камертоном военного времени оказывается расстрига – нет ли здесь прямой издёвки над христианским учением, которое предполагает умножение молитв в тяжёлые годы?
Такие вот голливудские ценности.
👍3❤2💔2✍1
— Заплатка, – канючила Фрося, путаясь под ногами. – Ну вот, у меня заплатка, приложи обратно! Сделай обратно...
Спрятав от шипящего пара лицо в полотенце, я накрыл кастрюлю крышкой. Делать было нечего, заплатка взяла своё. Следующий час я провёл в гостиной, штопая крохотное платьице и громко чмокая от постоянных встреч пальца с иглой, пока Фрося пританцовывала вокруг дивана и мурлыкала запомнившуюся ей заставку радиопередачи. Живчиком обыкновенно она не была, но случайное апрельское солнце и кухонный жар придали ей сил скакать по квартире и хихикать над любой моей шуткой до самого вечера. Моська запряталась от неё на шкаф и до полуночи, кажется, не спускалась.
Ужинать супом мы оба не привыкли, но, после того как я наотрез отказался возвращаться к плите по меньшей мере до среды, поняли, что иных вариантов не предвидится. Обнадёживало уже одно то, что ложка в бульоне не стояла, – верный знак того, что моя стряпня могла оказаться съедобной. Хлеб мы ломали, договорившись не пачкать нож. Прежде чем вскарабкаться на стул, Фрося усадила к нам ватагу медвежат, которые до окончания приёма пищи заговорщически посверкивали на меня пуговичными глазами.
— Они меня не съедят?
— Нет, дядя Эдик, не бойся. Ты просто должен соблюдать правила приличия, передавать даме соль, не чавкать... и тогда они тебя не тронут! – она протянула мне свой затёртый слюнявчик, и я торжественно, как редкое ожерелье, повязал его на детскую шею.
(апрель 2024)
Спрятав от шипящего пара лицо в полотенце, я накрыл кастрюлю крышкой. Делать было нечего, заплатка взяла своё. Следующий час я провёл в гостиной, штопая крохотное платьице и громко чмокая от постоянных встреч пальца с иглой, пока Фрося пританцовывала вокруг дивана и мурлыкала запомнившуюся ей заставку радиопередачи. Живчиком обыкновенно она не была, но случайное апрельское солнце и кухонный жар придали ей сил скакать по квартире и хихикать над любой моей шуткой до самого вечера. Моська запряталась от неё на шкаф и до полуночи, кажется, не спускалась.
Ужинать супом мы оба не привыкли, но, после того как я наотрез отказался возвращаться к плите по меньшей мере до среды, поняли, что иных вариантов не предвидится. Обнадёживало уже одно то, что ложка в бульоне не стояла, – верный знак того, что моя стряпня могла оказаться съедобной. Хлеб мы ломали, договорившись не пачкать нож. Прежде чем вскарабкаться на стул, Фрося усадила к нам ватагу медвежат, которые до окончания приёма пищи заговорщически посверкивали на меня пуговичными глазами.
— Они меня не съедят?
— Нет, дядя Эдик, не бойся. Ты просто должен соблюдать правила приличия, передавать даме соль, не чавкать... и тогда они тебя не тронут! – она протянула мне свой затёртый слюнявчик, и я торжественно, как редкое ожерелье, повязал его на детскую шею.
(апрель 2024)
❤4
Не делай вид, что ты смотришь на древность изнутри. Напротив, ты многого – быть может, всего – не понимаешь. Те же древние египтяне – если непредвзято взглянуть, настоящие инопланетяне, глядящие в вечность.
Греков ещё можно считать нашими соседями по планете, но египтяне, миштеки, аксумиты, чукчи – это же буквально иномирные души и умы.
P. S. Но без церковности, без христолюбия доподлинную их красоту не узреть.
(ноябрь 2023)
Греков ещё можно считать нашими соседями по планете, но египтяне, миштеки, аксумиты, чукчи – это же буквально иномирные души и умы.
P. S. Но без церковности, без христолюбия доподлинную их красоту не узреть.
(ноябрь 2023)
❤3👍2
Что писатель никогда не познаёт – так это тайна читательского творчества. Никогда не известно ему, на чтó читатель обратит больше внимания, за что похвалит, за что побранит, к каким результатам для себя придёт – всё это ему неведомо, это власть и жизнь читателя.
(август 2023)
(август 2023)
❤6👍1
На свалке погибло покоились предметы забытого рода; быть может, какой-то сосед разбирал кладовую и избавился от бесприютных древностей, доставшихся ему от дедов? По обилию кнопок, пластмассы и керамики было понятно, что перед Глитичем остатки быта давних поколений. Мальчик зашвырнул пухлый пакет подальше и стал настороженно рассматривать. Как на заказ вышло из-за туч солнце.
Один над другим громоздились полуистлевшие предметы, сверху – книжки, клавиатуры (Глитич не знал такого слова), шестерёнки, снизу – разноцветные тряпочки и обрывки одежды, чучелы незнакомых животных. Мутным крошевом расстелились по дворовой пыли осколки дисплеев. В глубине Глитич разглядел знакомое истёртое пальто: знать, всё это ещё недавно было имуществом старика Лебеля, жившего на верхнем этаже соседнего дома – на днях соседки делились сплетнями о том, как его племянница приехала разбирать квартиру после похорон дяди. Лебель был единственным в городе географом, а последние тридцать лет жизни увлекался археологией и бытовым антиквариатом. Видно, племянница не увидела ничего ценного в закромах старого собирателя и вынесла коллекцию на помойку; больше взяться такому скоплению раритетов здесь было попросту неоткуда.
Наугад Глитич взялся за голубой угол чего-то похожего на простыню и потянул на себя. Ш-шурх! Перед ним распростёрся голубо-зелёный отрез с выцветшей надписью. На картинке из земли выходил тёмный неровный столб, переходящий в пучок зелени – дерево, какие Глитич видел на уроках археологии в двенадцатом классе. Посреди кроны в плакате зияла дырка. Напрягши своё знание букв, мальчик прочёл надпись под деревом: «Растёт оно – дышишь ты». Сразу же ему пришлось задуматься, угроза это или обещание; старые надписи, вырванные из условий своего изначального бытования, оставляли свободу для трактовки. Он долго и неотрывно смотрел на загадочный рисунок – на холёное одинокое дерево, вписанное в блекнущую голубизну старой жизни. Какая-то нечёткая и грубая, но тихая мысль подсказала ему, что нести домой такое необычное впечатление было бы попросту неуместно. Глитич развернулся – резко, будто ни на что и не глядел – и зашагал на восток, к набережной транспортного канала.
(„Образы Глитича”; апрель – июль 2023)
Один над другим громоздились полуистлевшие предметы, сверху – книжки, клавиатуры (Глитич не знал такого слова), шестерёнки, снизу – разноцветные тряпочки и обрывки одежды, чучелы незнакомых животных. Мутным крошевом расстелились по дворовой пыли осколки дисплеев. В глубине Глитич разглядел знакомое истёртое пальто: знать, всё это ещё недавно было имуществом старика Лебеля, жившего на верхнем этаже соседнего дома – на днях соседки делились сплетнями о том, как его племянница приехала разбирать квартиру после похорон дяди. Лебель был единственным в городе географом, а последние тридцать лет жизни увлекался археологией и бытовым антиквариатом. Видно, племянница не увидела ничего ценного в закромах старого собирателя и вынесла коллекцию на помойку; больше взяться такому скоплению раритетов здесь было попросту неоткуда.
Наугад Глитич взялся за голубой угол чего-то похожего на простыню и потянул на себя. Ш-шурх! Перед ним распростёрся голубо-зелёный отрез с выцветшей надписью. На картинке из земли выходил тёмный неровный столб, переходящий в пучок зелени – дерево, какие Глитич видел на уроках археологии в двенадцатом классе. Посреди кроны в плакате зияла дырка. Напрягши своё знание букв, мальчик прочёл надпись под деревом: «Растёт оно – дышишь ты». Сразу же ему пришлось задуматься, угроза это или обещание; старые надписи, вырванные из условий своего изначального бытования, оставляли свободу для трактовки. Он долго и неотрывно смотрел на загадочный рисунок – на холёное одинокое дерево, вписанное в блекнущую голубизну старой жизни. Какая-то нечёткая и грубая, но тихая мысль подсказала ему, что нести домой такое необычное впечатление было бы попросту неуместно. Глитич развернулся – резко, будто ни на что и не глядел – и зашагал на восток, к набережной транспортного канала.
(„Образы Глитича”; апрель – июль 2023)
❤4💔2