Посмотрела статистику канала до блокировки Телеграма и после. С удивлением обнаружила, что количество просмотров моих постов, в общем, не упало - скорее даже немного подросло (но это скорее всего за счет тоже максимально неожиданного притока новых подписчиков). С учетом того, что три четверти моих читателей, по данным недавнего опроса, находятся в России, этот факт дает основания для осторожного оптимизма. Но! Думаю все же о том, чтобы завести себе резервную площадку. Давайте обсудим, где еще вы были бы готовы меня читать.

Так-так, уже через три дня! Новое книжное медиа под руководством Анастасии Завозовой стартует 7... 8... 9 апреля! Жду просто уже не знаю как - как Нового года, как каникул в школе, как... Ну, в общем, очень, очень жду. Подписывайтесь прямо сейчас!

Обсуждали вчера на занятии в "Страдариуме" великую новеллу Эрнеста Теодора Амадея Гофмана "Песочный человек".

Перечитав ее по этому поводу, я заодно перечитала и "Разбойников" Шиллера, не читанных мною лет, ну, например, с 12 (тогда мне, понятное дело, страшно нравилось, я хотела быть сразу и прекрасной Амелией, и благородным Карлом). О художественных достоинствах этого последнего произведения в целом умолчу - важный литературный памятник эпохи романтизма, скажем так. Все безостановочно орут, пронзают друг друга шпагами, умирают от горя, клянутся в вечной любви, а силы зла как напялили коричневое трико в самом начале, так в нем до конца и ходят, чтобы никто не дай бог не усомнился.

Перечитать "Разбойников" меня вынудил вот какой абзац из Гофмана:

"Но едва хочу приступить к этому, как уже слышу твой смех и слова Клары: «Да ведь это сущее ребячество!» Смейтесь, прошу вас, смейтесь надо мною от всего сердца! Очень прошу вас! Но, боже милостивый, — волосы мои становятся дыбом, и мне кажется, что, умоляя вас смеяться надо мной, я нахожусь в таком же безумном отчаянии, в каком Франц Моор заклинал Даниеля. Но скорее к делу!"

Кто забыл, в этом абзаце главный герой Натанаэль, в детстве претерпевший тяжелую психологическую травму от приятеля отца, адвоката Коппелиуса, думает, что встретил своего давнего обидчика вновь, уже в новом обличье. И пишет своему другу Лотару, умоляя того посмеяться над его страхами и тем самым их развеять. И сравнивает при этом силу своей мольбы, с той, с которой Франц Моор (тот самый, в коричневом трико, из "Разбойников") обращался к своему старому верному слуге Даниэлю.

О чем же просит Даниэля злокозненный Франц у Шиллера? О сущей малости - всего лишь удавить своего отца, старого Моора. В противном случае, угрожает Даниэлю Франц, тому придется до конца жизни "томиться в самом глубоком из моих подвалов, где голод заставит тебя глодать собственные кости, а жгучая жажда лакать собственную воду" (ох уж эти нежные переводчики старой школы, "собственную воду", eheu).

Иными словами, обращаясь к лучшему другу, чтобы тот избавил его от навязчивого кошмара, Натанаэль у Гофмана буквально уподобляет сей акт ни много ни мало отцеубийству. Я бы сказала, что тут буквально кричит о себе двойное послание - в действительности Натанэль пишет своему другу нечто прямо противоположное тому, что проговаривается эксплицитно. "Не трогай мою страшную иллюзию, - словно бы говорит он. - Обращаясь к тебе с просьбой прогнать ее, я подобен злодею Францу. Не уподобляйся же ты Даниэлю, готовому исполнить его приказ!"

У Фрейда есть известное эссе, в котором он рассуждает о "Песочном человеке" в контексте - ну кто бы мог подумать! - Эдипова комплекса и страха кастрации. Не буду уподобляться отцу психоанализа и не стану уверять вас, что Натанаэль видит в зловещем Коппелиусе отца и одновременно стремится к его убийству и боится его. Мне кажется, дело тут в другом.

Натанаэль - романтический герой, так сказать, на максималках, и в этом качестве Коппелиус ему необходим, как необходим ему рок, темное проклятье, завывающий в трубах ветер, буря, круглая шляпа, кудри черные до плеч, вольнолюбивые мечты и прочие романтические параферналии (неслучайно, кстати, бедолага Ленский учится в том же университете, что и Натанаэль, что-то у них там в воздухе распыляют, не иначе). Делая вид, будто хочет исчезновения Коппелиуса, герой Гофмана всего лишь следует романтическому канону: одновременно и сетует на злобно гнетущие его темные силы, и крепко за них цепляется в страхе потерять свою выстраданную, трудовую идентичность.

А то зря он, что ли, бедную свою невесту Клару истязает дурными стихами о зловещих предчувствиях да разгуливает по городу с развевающимися локонами (последнее, впрочем, моя собственная фантазия, но это так легко представить, что просто невозможно удержаться). Романтик без рока - деньги на ветер.

Отдельного списка к ярмарке больше не делаю, но с удовольствием откликнулась на приглашение коллег из "Кинопоиска" поучаствовать в списке сводном. Мои кандидаты - лахорские ароматы и молуккские пряности. И помните, что ярмарка - только повод, хорошие книги можно покупать и читать в самых разных местах и обстоятельствах.

Ну, что, с праздником нас! И в целом-то огромная радость, но лично меня в следующий час просьба не беспокоить - читаю длинное и лично мной очень долгожданное интервью, которое переводчица и преподаватель Александра Борисенко, знаток и ценитель детективного жанра, взяла у моей любимой Александры Марининой.

В общем, ура, а коллегам из "Смысловой 226" - доброго плавания и семь футов под килем!

Но чтобы мы уж слишком не радовались, есть и новости похуже: "Мемориал" признан экстремистской организацией. Это значит полный запрет - в том числе на упоминания и благодарности. Damnatio memoriae, так сказать, в прямом эфире - во всех смыслах этого древнего выражения.

Ну, раз так, поблагодарю "Мемориал" и всех, кто был у нему причастен, за то добро, которое они сделали для моей семьи, позволив проследить лагерный путь моей бабушки. Спасибо, друзья - уверена, сегодня о вас с теплом и благодарностью думают тысячи семей в нашей стране. А раз так, значит, всё ещё будет. Память так просто не убьешь - вам ли не знать.

Ох. Чуть не единственное (окей, одно из двух) медиа, которое читаю ежедневно. Коллегам поддержка и солидарность.

Вы, конечно, не знаете, но одна из тайных целей подкаста "Закладка" - создание для его ведущих легального повода с наслаждением проваливаться в разного рода кротовые норы и читать необязательное, но неким (иногда совершенно контринтуитивным образом) связанное с темой будущего или уже состоявшегося разговора. Вот и сейчас, в процессе подготовки к новой записи, посвященной, как вы уже знаете, "Запискам у изголовья" Сэй Сёнагон, провалилась в очередную кротовину.

Перевела "Записки" Вера Маркова, переводчица половины примерно японской классики, данной русскому человеку в чувственных ощущениях. В мою жизнь она вошла во времена позднего детства - вместе с лирикой Басё и совершенно мне по возрасту не подходящими фривольными новеллами Ихара Сайкаку (из которых я почему-то намертво запомнила названия гетер двух высших категорий - тайфу и тэндзин: хоть ночью меня разбуди, не перепутаю). Но, если не считать внушительного списка читанных в разные годы переводов, я практически ничего о Марковой не знала, поэтому решила поподробнее ознакомиться с ее биографией. Узнала не так много, как хотелось бы, но кое-что важное для меня персонально выудила.

Позволю себе небольшое лирическое отступление. Одной из важнейших книг моего детства, сформировавшей меня наряду с "Властелином колец" и мифами Древней Греции, была книга "В стране легенд", читанная и перечитанная миллион раз, а после так же миллион раз читанная и пересказанная моим детям. Для тех, кто был лишен такого счастья, уточню, что это такое идеальное и тематически, и стилистически собрание детских пересказов ключевых легенд средневековой Европы - от Роланда до Тристана с Изольдой и Фауста. Трудно передать, как сильно я ее любила - до сих пор закрываю глаза и как наяву вижу ее прекрасную слегка бердслианскую обложку, сулившую мне неземные наслаждения. Помню, что на титульном листе было указано несколько имен, но главным из них для меня всегда оставалось имя моей любимицы, великой советской сказочницы Софьи Прокофьевой - именно с ней я всегда соотносила "В стране легенд" в первую очередь.

Но тонкая деталь состоит в том, что вторым на титуле стоит имя Веры Марковой. Никогда не задумывалась, как так вышло, что пересказывать для нас европейские легенды взялась крупнейшая отечественная японистка, а вот сегодня узнала.

Маркова была второй женой художника Леонида Фейнберга, отца Прокофьевой, и, соответственно, приходилась той мачехой. Своих детей у Марковой не было, Прокофьева довольно рано потеряла мать, поэтому две женщины сблизились и прожили сорок лет в полнейшей любви и согласии. И вот однажды, как вспоминает Софья Леонидовна в интервью, взятом у нее в 2011 году Еленой Калашниковой и опубликованном на портале "Горький", произошло следующее.

"Как-то утром Вера Николаевна меня зовет: «Сонечка, приди, пожалуйста. Срочно возьми ручку и бумагу, мне приснился сон». А ей вообще снились удивительные сны. «Мне приснилась книга, которую мы с тобой должны написать. Называться она будет „В стране легенд“. А ты записывай, какие легенды туда войдут», и она начала мне диктовать. И вот эта книга была издана, и издается, и переиздается".

Иными словами, любимая моя книга, подобно дворцу Кубла-Хана, явилась Вере Марковой во сне - я считаю, именно для того, чтобы скрасить и наполнить любовью и смыслом мою последующую жизнь. И это протягивает ниточку от моего сердца напрямую к Вере Марковой, а оттуда и к Сэй Сёнагон.

Подумала, что поля "Закладки" становятся отдельным жанром внутри моего канала, поэтому ввела для этих заметок особый тег - #на_полях_Закладки По нему вы найдете все (ну, или почти все) тексты, возникшие из размышлений и изысканий вокруг книг, нами с Екатериной Михайловной в подкасте обсуждаемых.

Ну, и заодно, пользуясь случаем, хочу выразить сердечную благодарность Лене Калашниковой, успевшей собрать бесценную коллекцию интервью с мастерами советской переводческой школы - ну, или, как в данном случае, с людьми, близко их знавшими.

Самая моя любимая пасхальная история была рассказана нам с сокурсниками лет тридцать назад великим византинистом Борисом Львовичем Фонкичем, читавшим у нас в университете краткий, но незабываемый курс византийской палеографии и кодикологии. Поделюсь ею с вами.

Году эдак в шестьдесят каком-то совсем еще молодой Борис Львович за свои выдающиеся таланты был отправлен на стажировку, если не ошибаюсь, в Афины (возможно, в Салоники, но для нашей истории это не так важно). Новогреческим он на тот момент владел неважно (как и все люди с классическим анамнезом), поэтому вступать с местными в развернутые беседы избегал, отделываясь замечаниями общего характера.

И вот однажды погожим весенним утром выходит Борис Львович из своего общежития, и девушка на ресепшн (или как это называется в общаге), приветливо обращается к нему с совершенно непонятной фразой. Борис Львович по своему обыкновению бормочет себе под нос что-то вроде "да-да, ничего страшного, не обращайте внимания" и идет дальше. И второму человеку, произносящему ту же странную фразу, и третьему, и пятому будущий великий византинист отвечает в том же обнадеживающе-нейтральном духе, и лишь ближе к середине дня начинает что-то подозревать. Он прислушивается повнимательнее, еще раз прислушивается - и, наконец, понимает, что же ему говорили все эти люди. Χριστός Ανέστη! - сообщали Борису Львовичу добросердечные афиняне (или салоникцы) погожим весенним днем на вполне себе средне-, а то так и древнегреческом языке. - Христос Воскресе!

Не будемте как Борис Львович и откликнемся на пасхальное приветствие по всей форме. Воистину воскресе, дорогие! Жизнь вновь победила смерть неизвестным науке способом! А желаний и пожеланий - что в этот праздник, что в любой другой - у нас, как мне кажется, осталось немного: мира нам всем, и поскорее. Остальное уж как-нибудь.

Подумала, что не все, вероятно, знают, кто такой Борис Львович Фонкич из предыдущего поста. Он умер в 2021 году, и тогда же другой великий византинист, Сергей Аркадьевич Иванов, опубликовал о нем краткий, но удивительно соразмерный фигуре Фонкича текст. Давала на него ссылку пять лет назад, но вряд ли многие помнят, поэтому вот.

Дорогие берлинцы и сочувствующие! Если вас давно волнуют вопросы образования и рабовладения в мире "Гарри Поттера", то уже в ближайшую субботу, 18 апреля, расскажу вам об этом на своей лекции. Обсудим, почему маленьких волшебников не учат в Хогвартсе ничему полезному, зато постоянно подвергают разного рода опасностям (если гиппогриф не затопчет, то уж с метлы-то точно навернешься). Ну, и про то, почему даже добрейшие Уизли были бы не против обзавестись домовым рабом эльфом, тоже поговорим. Спойлер: это Англия, детка.

Книжку "Ключи от Хогвартса" тоже можно будет купить, а я вам ее с радостью подпишу. В общем, всех жду - и друзьям в Германии тоже расскажите, пожалуйста.

Прочла, что глава "ЭКСМО" Олег Новиков и председатель Российского книжного союза Сергей Степашин выдвинули идею "единого цензурного окна", или, говоря по-русски, попросили выдать РКС монополию на экспертные заключения цензурного характера. Дескать, если РКС скажет, что в книжке ничего такого нет, то пусть продается или хранится в библиотеках невозбранно. А уж если заметит там крамолу, то тут все, никакой пощады.

Если же единый цензурный центр не создавать и просто механически исполнять все нынешние ограничения, из библиотек, как справедливо отмечают Новиков и Степашин, исчезнет чуть не половина книг - где не иноагент, не гей и не наркотик, там уж точно какая-нибудь нежелательная организация примазалась (вон в Екатеринбурге недавно библиотекари жаловались, что сейчас им придется списать половину русской классики, потому что в нулевые годы её издавали и закупали для библиотек при поддержке нежелательного ныне Фонда Сороса). А конкурентный, с позволения сказать, рынок экспертиз создает высокую неопределенность и дезориентирует как книготорговцев, так и издателей. Вроде бы, есть постановление РКС, что у Фредерика Бакмана в книгах никакой пропаганды нет, но из-за более ранней экспртизы, сделанной по заказу ФСБ, магазины продолжают штрафовать. И вот поди пойми, где правда.

С одной стороны, Российский книжный союз зарекомендовал себя как наиболее мягкий и незлобивый из всех цензурных акторов - в том смысле, что у него случаются в том числе и оправдательные приговоры (неслыханный по нашим временам либерализм). Более того, введение "единого цензурного окна" и правда облегчило бы жизнь книгоиздателям и книготорговцам, создав более или менее прозрачные правила и систему "страховки от ошибки", когда решение и ответственность за него лежат на специальном компетентном органе. Именно он решает, что можно и что нельзя, он же справки выдает, а если что не так, то с него и спрос. Словом, если бы цензуру передали Российскому книжному союзу, нынешняя бедственная с переходом в катастрофическую ситуация объективно улучшилась бы.

С другой стороны, ничего этого, конечно же, не будет. Потому что сохранение хаоса, неопределенности и связанных с ними рисков, штрафов и паники - не баг, как говорится, а фича. Власти не нужен порядок и прозрачность в книжной сфере. Ей нужно, чтобы всем было страшно и все сами себя цензурировали так, как никакому РКС в страшном сне не приснится. Ну, то есть не то, чтобы власть именно так и формулировала свою задачу - просто ее все устраивает, а раз так, зачем что-то менять.

Ну, и, наконец, с третьей стороны, как же мы быстро пришли в точку, когда размышления не о принципиальной недопустимости цензуры, вроде бы, запрещенной нашей Конституцией, а о ее наилучшем устройстве стали нормой. Всего-то четыре года назад Захар Прилепин услыхал от кого-то о книге "Лето в пионерском галстуке" и развернул знамя цензурной борьбы - и вот мы уже здесь. Взвешенно и здраво рассуждаем, кто доблестней, Кох или Вагнер, ФСБ или РКС.

Честно сказать, просто уму непостижимо.

Кто давно меня не видел - через 10 минут буду вот здесь, поговорим с Лизой Аникиной про новости литературы, как обычно.

"Некрасивые люди во сне становятся ещё безобразней и потому должны спать ночью. В потёмках их не разглядишь, да и притом все в доме спят. А вставать им лучше всего на рассвете, не оскорбляя ничьих глаз".

"Хорошо, когда у юноши или малого ребенка пухлые щеки. Полнота также очень идёт губернаторам провинций и людям в чинах".

И вот ещё - как причудливо меняется значение слов с течением времени:

"Мужчин должен сопровождать эскорт. Самые обворожительные красавцы ничего не стоят в моих глазах, если за ними не следует свита".

Сэй-Сёнагон, "Записки у изголовья".

Физическим телом я уже на полпути в Берлин (да, это последнее напоминание о том, что уже в субботу, 18-го апреля, я буду рассказывать в немецкой столице о Гарри Поттере и подписывать свою книгу о нем же), но душа моя занята долгосрочным планированием.

Если вы подумали, что в ближайшие годы, кроме Гарри Поттера, от меня ничего не дождешься, то нет, вы не правы! Потому что до Гарри Поттера было слово было имя - "Имя розы" Умберто Эко. Именно о нем - вернее, о его отражениях, прообразах и отголосках в предшествующей и последующей литературе ХХ и начала ХХI века - мы самонадеянно поговорим 6 июня в городе, где Эко прожил большую часть жизни - в Милане.

Для того, чтобы самоуверенность моя не выглядела чрезмерной, компанию мне составит Олег Воскобойников - настоящий серьезный медиевист, научный руководитель всенародно любимой платформы "Страдариум", а главное - глубокий знаток всего того божественного сора, из которого Умберто Эко, не ведая стыда, прорастил свой великий роман. Он, я надеюсь, будет немного ограничивать неуемный полет моей фантазии, а заодно придаст нашему небольшому "Страдариум-фесту" академического веса и основательности.

Словом, если вы всегда хотели узнать, кто еще искал вторую книгу "Поэтики" Аристотеля, и где в "Гарри Поттере" (да-да, опять за свое) притаилось "Имя розы", то уже можно записывать в молескины и покупать билеты!