- Я - продажное фотоговно, - рассуждал он, выворачивая с обочины. - Я мог бы поехать корреспондентом в Боснию или в Родезию или пусть хоть в Валверде, но я дрищ и люблю лавандосы. И вот я здесь, в Чагинске, и какая-то коридорная выпь подкладывает мне клопа!

Хазин прибавил скорости и взялся за меня:

- А вот Витенька - продажное литературное гуано. Задумал роман про Сонечку Мармеладову и бездну земли русской, но обосрался в пути и написал «Новое Дерябино - город большой судьбы». И с тех пор все время пишет «Дерябино - город большой судьбы» и сам давно Сонечка-Сонечка.

Я про это уже много раз слышал, не интересно.

- А ты, Шмуля, хуже всех среди нас, - заключил Хазин. - Козак гуттаперчевой сотни! Товарищ старший содержант! Пля-ши, Артемон, пляши!

Про Артемона неплохо.

Хазин выскочил, и теперь мы втроем стояли перед машиной;
поразительно, но я не чувствовал себя мудаком, хотя нет, не так.

Со временем чувствуешь себя мудаком гораздо чаще, но рас-страиваешься от этого все реже. Если в детстве это чувство преследует тебя, изводит, отравляет, то уже к двадцати пяти начинает забавлять. А в районе тридцати и вовсе все равно.

Вероятно, в дальнейшем наступит стадия удовольствия.