Вчера продавала гитару и расплакалась. Это и гитара-то не моя, а слёзы всё равно подступили. В последний год её лакированных изгибов касались только мои руки и только во время уборки. Виталик купил поновее, а эту поставил в углу, как наказанную. Правда, наказанием это было, скорее, для меня (вытирать пыль между струнами – ещё та пытка).

“В ней нет сентиментальной ценности, продавай” – одобрил Виталик, и я за вечер нашла покупателей, Сантьяго и Джейд. Протягивая деньги, Сантьяго с улыбкой поделился, что они только-только переехали, и это первая вещь, купленная в квартиру.

Гитара была на фото профиля Виталика, когда мы познакомились онлайн 10 лет назад. Когда стали жить вместе, пели под неё песни на балконе с видом на ночную Москву. Когда переезжали в Барселону и ещё не знали, получится ли остаться, взяли с собой: а вдруг получится, как же мы тогда без неё? Во время пандемии Виталик учил меня играть на ней песни Билли Айлиш.

Хотела было рассказать пареньку, что гитара – тоже иммигрантка, но слёзы уже рвались наружу. Пришлось прощаться и бежать, не стоять же с красным носом посреди площади Каталонии.

На мне были красные туфли, серьги-вишенки и псевдовинтажное платье из сэконда, когда прохожий спросил, не балерина ли я часом. Для наглядности ещё и сложил руки куполом над головой. С балериной у меня общего минимум. Разве что волосы собраны в пучок – но это я всё лето так делаю, иначе в наших краях не выжить. И всё-таки кое в чём он был прав: я шла на танцы.

Местная студия устроила открытый урок прямо на площади – грех не воспользоваться. Линди-хоп танцуют в парах, и фишка в том, что партнёром может быть кто угодно из присутствующих. Мне выпал незнакомец с длинными волосами (распущенными, кстати – и как он держится?). Он пожал мне руку и представился, хотя имя я тут же забыла, само собой.

Танец построен на шагах, и иногда музыка была такой быстрой, что на этом уроке я закрыла половину дневной нормы и моментально стала похожа на раскрасневшегося поросёнка. +29 вечером – не шутка. Дела были настолько плохи, что – назовём его Карлос – даже предложил мне бумажный платок.

Танцор я и так неважный, а тут ещё и платье стало противно прилипать к ногам, но было весело. Всё это будто напомнило о времени, в котором я никогда не жила, но всегда по нему скучала – живой джаз, радостный прыгучий танец, толпа беззаботных людей всех возрастов в свете жёлтых фонарей – и никто не смотрит в дурацкий телефон.

💌 Хочу поделиться прекрасной цитатой Рильке, которая нашла меня недавно:

Ради одного стихотворения нужно увидеть много городов, много людей и вещей, нужно понимать животных, чувствовать, как летают птицы, и знать жест, который делают маленькие цветы, когда раскрываются утром.

Нужно уметь вспоминать улицы в незнакомых кварталах, неожиданные встречи и расставания, которые ты давно предвидел; дни детства, тайна которых до сих пор не разгадана, родителей, которым ты должен был причинить боль, когда они приносили радость, а ты ее не принимал (это была радость, предназначенная для кого-то другого); детские болезни, которые начинались так странно, с таким количеством глубоких и трудных перемен, дни в тихих, сдержанных комнатах и утра у моря, само море, моря, но этого все равно недостаточно, чтобы уметь думать обо всем этом.

У тебя должны быть воспоминания о многих ночах любви, каждая из которых отличается от всех других, воспоминания о женщинах, кричащих в родах, и о светлых, бледных, спящих девушках, которые только что родили и снова закрываются. Но ты также должен был быть рядом с умирающими, должен был сидеть рядом с мертвыми в комнате с открытыми окнами и разбросанными шумами. И даже этого недостаточно, чтобы иметь воспоминания.

Ты должен уметь забывать их, когда их много, и у тебя должно быть огромное терпение, чтобы ждать, пока они вернутся. Потому что сами воспоминания не важны. Только когда они превратятся в нашу кровь, во взгляд и жест, и станут безымянными, неотличимыми от нас самих, только тогда может случиться так, что в какой-то очень редкий час первое слово стихотворения возникнет в их среде и выйдет из них.