ЛУЧШАЯ LOVE STORY УКРАИНСКОГО АНДЕРГРАУНДА
Валера жил в огромном доме, унаследованным от сестры. Хата была странно уютной — повсюду амулеты, черно-белые постеры с группами, которых никто толком не слушал, и запах ладана вперемешку с айкосом и дешёвыми сигаретами.
На этой вечеринке были почти все: Никита уже успел залипнуть на двух разных девчонок и начал пить абсент прямо из горла; Вова гонял по колонкам ремиксы из старых «Мумий Троллей»; Энди важно рассекал по кухне в чём-то между халатом и пальто. Немер сидел на подоконнике и с философским лицом смотрел в темноту.
Владик пришёл позже всех, неся в руках чипсы и странного вида банку с самогоном. Он уже хотел было ретироваться в ванную, но столкнулся с Колей у входа на балкон. Тот стоял с сигаретой, волосы у него немного намокли от снега, который начал идти неожиданно быстро.
— Привет, — сказал Владик, неуверенно, как будто слова могли взорваться у него на языке.
— Привет, — ответил Коля, не отводя взгляда. — Ты сегодня как будто грустный.
— Не, просто… шумно. И типа, я не знаю, зачем пришёл. Все какие-то… с кем-то. А я — сам.
Коля чуть повернул голову. Его волосы прилипли к щеке, а на лице мелькнула знакомая улыбка — чуть ироничная, чуть мягкая.
— Ну, теперь ты не сам, — сказал он, и дотронулся до руки Владика. Просто, будто случайно. Но ничего случайного в этом не было.
Они вышли на балкон. В небе сбивали дроны и кто-то из соседей орал: «Закройте эту чертову колонку!» Владик дрожал — от холода или чего-то другого. Коля заметил это и накинул ему на плечи свою байку.
— Спасибо, — прошептал Владик, чувствуя, как кожа под тонкой тканью будто горит.
Молчание. Только пар изо рта и дыхание, слишком близко.
— Я… — начал Коля, но Владик в этот момент резко повернулся к нему, и всё произошло.
Губы соприкоснулись мягко, неловко, но будто идеально. Никакой музыки, никаких аплодисментов. Только дыхание и хруст снега под ногами где-то вдалеке.
Коля первый отстранился, глаза блестели.
— Это… ладно? — спросил он.
Владик кивнул. Слишком быстро. Слишком сильно.
— Это было лучше, чем любое соло на барабанах.
Коля засмеялся, обнял его за плечи и втянул обратно в тепло квартиры, где их уже ждал Вова с бутылкой и фразой:
— Ну что, голубки, теперь вы официально — лучшая love story украинского андерграунда?
Они не ответили. Они просто знали, что всё только начинается.
Валера жил в огромном доме, унаследованным от сестры. Хата была странно уютной — повсюду амулеты, черно-белые постеры с группами, которых никто толком не слушал, и запах ладана вперемешку с айкосом и дешёвыми сигаретами.
На этой вечеринке были почти все: Никита уже успел залипнуть на двух разных девчонок и начал пить абсент прямо из горла; Вова гонял по колонкам ремиксы из старых «Мумий Троллей»; Энди важно рассекал по кухне в чём-то между халатом и пальто. Немер сидел на подоконнике и с философским лицом смотрел в темноту.
Владик пришёл позже всех, неся в руках чипсы и странного вида банку с самогоном. Он уже хотел было ретироваться в ванную, но столкнулся с Колей у входа на балкон. Тот стоял с сигаретой, волосы у него немного намокли от снега, который начал идти неожиданно быстро.
— Привет, — сказал Владик, неуверенно, как будто слова могли взорваться у него на языке.
— Привет, — ответил Коля, не отводя взгляда. — Ты сегодня как будто грустный.
— Не, просто… шумно. И типа, я не знаю, зачем пришёл. Все какие-то… с кем-то. А я — сам.
Коля чуть повернул голову. Его волосы прилипли к щеке, а на лице мелькнула знакомая улыбка — чуть ироничная, чуть мягкая.
— Ну, теперь ты не сам, — сказал он, и дотронулся до руки Владика. Просто, будто случайно. Но ничего случайного в этом не было.
Они вышли на балкон. В небе сбивали дроны и кто-то из соседей орал: «Закройте эту чертову колонку!» Владик дрожал — от холода или чего-то другого. Коля заметил это и накинул ему на плечи свою байку.
— Спасибо, — прошептал Владик, чувствуя, как кожа под тонкой тканью будто горит.
Молчание. Только пар изо рта и дыхание, слишком близко.
— Я… — начал Коля, но Владик в этот момент резко повернулся к нему, и всё произошло.
Губы соприкоснулись мягко, неловко, но будто идеально. Никакой музыки, никаких аплодисментов. Только дыхание и хруст снега под ногами где-то вдалеке.
Коля первый отстранился, глаза блестели.
— Это… ладно? — спросил он.
Владик кивнул. Слишком быстро. Слишком сильно.
— Это было лучше, чем любое соло на барабанах.
Коля засмеялся, обнял его за плечи и втянул обратно в тепло квартиры, где их уже ждал Вова с бутылкой и фразой:
— Ну что, голубки, теперь вы официально — лучшая love story украинского андерграунда?
Они не ответили. Они просто знали, что всё только начинается.
«Ночные аккорды»
После вечеринки Коля и Владик стали неразлучны. Их совместные джемы переходили в утренние завтраки, репетиции — в томные вечера с пивом и сигаретами. Никто не знал, кроме них, как сильно переплелись их чувства и ритмы.
Но в подземных клубах Киева редко всё бывает чисто.
Энди — вокалист группы «Помада». Большой, потный, с растрёпанной гривой и томным баритоном, от которого с ума сходили девчонки и гейские тусовки на Поздняках. Он часто появлялся в гримёрке без предупреждения, с тем самым взглядом, в котором читалось: «Мне плевать, что ты с Колей».
— Владик, — сказал он однажды, прижав его к стене после концерта, — давай не будем притворяться, что ты не хочешь.
Он пах потом, пивом и чем-то кислотно-сладким, что могло быть и духами очередной «мефовой королевы», и остатками ночного трипа. Владик закусил губу. Было противно. Было возбуждающе.
— Только раз, — сказал он тихо.
Это случалось и раньше. Один раз в гримёрке. Один — в туалете клуба «Otel’». Ещё один — после закрытой вечеринки в центре, когда Коля спал на диване с басом на коленях, а Владик вышел «покурить».
Каждый раз Владик обещал себе, что больше не будет. Что Коля — это настоящее, а Энди — просто вспышка, грязная привычка, телесная одержимость.
Но когда на сцене Энди пел о боли и предательстве, Владик чувствовал, как в груди сжимается что-то болезненное — будто он сам стал частью этих песен.
Однажды Коля застал их взгляд. Долгий. Грязный. Ядовито-интимный.
Он ничего не сказал. Просто на следующей репетиции ударил по басу так, что лопнула струна.
— Ты что, ревнуешь? — тихо спросил Владик позже, в узком коридоре.
— А мне есть к чему? — Коля смотрел ему прямо в глаза. Впервые — не с нежностью.
Владик хотел сказать, что это не то, что он думает. Что Энди — просто тело. Но в голове крутились обрывки: пот, голос, глянцевый след на шее от грубого поцелуя.
Вместо ответа он потупил взгляд.
Коля развернулся и ушёл. А Владик остался, глядя на гаснущий свет лампы в коридоре, где всё ещё пахло потом, пивом… и виной.
После вечеринки Коля и Владик стали неразлучны. Их совместные джемы переходили в утренние завтраки, репетиции — в томные вечера с пивом и сигаретами. Никто не знал, кроме них, как сильно переплелись их чувства и ритмы.
Но в подземных клубах Киева редко всё бывает чисто.
Энди — вокалист группы «Помада». Большой, потный, с растрёпанной гривой и томным баритоном, от которого с ума сходили девчонки и гейские тусовки на Поздняках. Он часто появлялся в гримёрке без предупреждения, с тем самым взглядом, в котором читалось: «Мне плевать, что ты с Колей».
— Владик, — сказал он однажды, прижав его к стене после концерта, — давай не будем притворяться, что ты не хочешь.
Он пах потом, пивом и чем-то кислотно-сладким, что могло быть и духами очередной «мефовой королевы», и остатками ночного трипа. Владик закусил губу. Было противно. Было возбуждающе.
— Только раз, — сказал он тихо.
Это случалось и раньше. Один раз в гримёрке. Один — в туалете клуба «Otel’». Ещё один — после закрытой вечеринки в центре, когда Коля спал на диване с басом на коленях, а Владик вышел «покурить».
Каждый раз Владик обещал себе, что больше не будет. Что Коля — это настоящее, а Энди — просто вспышка, грязная привычка, телесная одержимость.
Но когда на сцене Энди пел о боли и предательстве, Владик чувствовал, как в груди сжимается что-то болезненное — будто он сам стал частью этих песен.
Однажды Коля застал их взгляд. Долгий. Грязный. Ядовито-интимный.
Он ничего не сказал. Просто на следующей репетиции ударил по басу так, что лопнула струна.
— Ты что, ревнуешь? — тихо спросил Владик позже, в узком коридоре.
— А мне есть к чему? — Коля смотрел ему прямо в глаза. Впервые — не с нежностью.
Владик хотел сказать, что это не то, что он думает. Что Энди — просто тело. Но в голове крутились обрывки: пот, голос, глянцевый след на шее от грубого поцелуя.
Вместо ответа он потупил взгляд.
Коля развернулся и ушёл. А Владик остался, глядя на гаснущий свет лампы в коридоре, где всё ещё пахло потом, пивом… и виной.
«После репетиции»
Клуб «Тёплый Ламповый» снова наполнялся звуками. За стойкой Валера, басист Sorry Sight, улыбался сквозь сигаретный дым — у него дома сегодня была запланирована афтерпати после общего концерта с «Помадой». На кухне уже лежал пакет со льдом, в ванне — два ящика пива, а на подоконнике томился пластиковый контейнер с чем-то, что Бурлака называла «домашней настойкой» (на деле — самогон с «Тик-Таком»).
Бурлака — персонаж легендарный. Её появление в гримёрке сопровождалось звонкими “Привет, мальчики!” и запахом дешёвого мефедрона. Старая, странная, но упорно привязанная к Энди, она всегда приходила с деньгами и широким декольте. Энди с ней не церемонился.
— Ты мне такси оплатишь? — спрашивал он, потягивая пиво у неё из рук, — и ещё сотку на дорогу дай, у меня уехали кроссы.
Она давала. А ночью он её трахал. Не потому что хотел. А потому что мог.
У Владика в тот вечер руки дрожали. Он смотрел, как Коля смеётся с Валерой, и чувствовал, как груз вины съедает изнутри. После концерта Энди снова кивнул ему в сторону тёмного коридора клуба. Владик пошёл. Они сделали пару дорожек — «всего чуть-чуть, чтоб крыша не ехала». Но даже это «чуть-чуть» отозвалось в голове, как крик Немера:
— Ты знаешь, что это тебя сожрёт. Я был там. Не надо.
Немер уже год был чистым. После того, как чуть не умер от передоза в закулисье, он нашёл терапевта, бросил пить, взялся за тело, стал почти легендой среди «сценовых». Теперь он не пел — он исповедовался. И Владик не знал, как потом смотреть ему в глаза.
В квартире у Валеры было жарко. Кто-то уже спал на пуфике, кто-то гонялся за тараканом с зажигалкой. Бурлака хрипло смеялась, сидя на коленях у Энди. Коля заметил, что Владик избегает его взгляда. А потом — то, как Владик выходит на балкон с Энди. И как возвращается с потными ладонями и виноватым лицом.
На следующий день Коля не пришёл на репетицию. И не отвечал на сообщения. Немер молча кивнул, глядя на Владика.
— Ты снова? — коротко спросил он.
Владик кивнул.
— Почему?
Он не знал. Может, потому что боялся быть слишком счастливым. Или слишком трезвым. Или потому что Энди умел дотянуться до чего-то животного внутри него.
— Ты ещё можешь выбрать, — сказал Немер, глядя в упор. — Не поздно.
На следующей афтерпатии Ликас тоже был — он больше не в группе, но его всё ещё тянуло. Он пил «Рево» и звал всех нюхать в туалете.
— Слышишь, Валера, верни меня в группу, я исправился! — кричал он, поскальзываясь на линолеуме. Валера только фыркнул.
А Владик сидел на балконе, глядя в ночной Киев, и в первый раз не открыл пакет, который передал Энди.
Коля появился рядом тихо. Без слов. Просто сел и положил ладонь на его колено.
И Владик заплакал.
Клуб «Тёплый Ламповый» снова наполнялся звуками. За стойкой Валера, басист Sorry Sight, улыбался сквозь сигаретный дым — у него дома сегодня была запланирована афтерпати после общего концерта с «Помадой». На кухне уже лежал пакет со льдом, в ванне — два ящика пива, а на подоконнике томился пластиковый контейнер с чем-то, что Бурлака называла «домашней настойкой» (на деле — самогон с «Тик-Таком»).
Бурлака — персонаж легендарный. Её появление в гримёрке сопровождалось звонкими “Привет, мальчики!” и запахом дешёвого мефедрона. Старая, странная, но упорно привязанная к Энди, она всегда приходила с деньгами и широким декольте. Энди с ней не церемонился.
— Ты мне такси оплатишь? — спрашивал он, потягивая пиво у неё из рук, — и ещё сотку на дорогу дай, у меня уехали кроссы.
Она давала. А ночью он её трахал. Не потому что хотел. А потому что мог.
У Владика в тот вечер руки дрожали. Он смотрел, как Коля смеётся с Валерой, и чувствовал, как груз вины съедает изнутри. После концерта Энди снова кивнул ему в сторону тёмного коридора клуба. Владик пошёл. Они сделали пару дорожек — «всего чуть-чуть, чтоб крыша не ехала». Но даже это «чуть-чуть» отозвалось в голове, как крик Немера:
— Ты знаешь, что это тебя сожрёт. Я был там. Не надо.
Немер уже год был чистым. После того, как чуть не умер от передоза в закулисье, он нашёл терапевта, бросил пить, взялся за тело, стал почти легендой среди «сценовых». Теперь он не пел — он исповедовался. И Владик не знал, как потом смотреть ему в глаза.
В квартире у Валеры было жарко. Кто-то уже спал на пуфике, кто-то гонялся за тараканом с зажигалкой. Бурлака хрипло смеялась, сидя на коленях у Энди. Коля заметил, что Владик избегает его взгляда. А потом — то, как Владик выходит на балкон с Энди. И как возвращается с потными ладонями и виноватым лицом.
На следующий день Коля не пришёл на репетицию. И не отвечал на сообщения. Немер молча кивнул, глядя на Владика.
— Ты снова? — коротко спросил он.
Владик кивнул.
— Почему?
Он не знал. Может, потому что боялся быть слишком счастливым. Или слишком трезвым. Или потому что Энди умел дотянуться до чего-то животного внутри него.
— Ты ещё можешь выбрать, — сказал Немер, глядя в упор. — Не поздно.
На следующей афтерпатии Ликас тоже был — он больше не в группе, но его всё ещё тянуло. Он пил «Рево» и звал всех нюхать в туалете.
— Слышишь, Валера, верни меня в группу, я исправился! — кричал он, поскальзываясь на линолеуме. Валера только фыркнул.
А Владик сидел на балконе, глядя в ночной Киев, и в первый раз не открыл пакет, который передал Энди.
Коля появился рядом тихо. Без слов. Просто сел и положил ладонь на его колено.
И Владик заплакал.
«На грани»
После той ночи на балконе, когда Владик впервые позволил себе быть уязвимым, между ним и Колей что-то изменилось. Не исчезло, нет — стало хрупким, будто стеклянной перегородкой между губами. Они по-прежнему держались за руки, репетировали вместе, иногда даже смеялись как раньше. Но в воздухе висел след — запах Энди, пыль от дорожки, вина.
— Я не хочу тебя терять, — сказал Коля однажды, когда они лежали у него на матрасе, обнявшись под потолком с облупившейся штукатуркой.
— Я тоже, — тихо ответил Владик.
— Тогда больше не ходи за ним. Даже взглядом.
Он кивнул. Но знал: это не так просто. Энди был, как старая песня, которую ненавидишь, но знаешь наизусть. И тело вспоминало ритм.
Очередная вечеринка у Валеры. В доме было душно, кто-то заваривал чифирь на плите. Бурлака снова пришла — в леопардовом халате, босиком. Она принесла коробку «Львівського» и упаковку странных конфет.
— Это с настойкой, от кумы, — сказала она, прижимаясь к Энди. — Ну пойдём, зайчик, я тебе массаж сделаю.
Он усмехнулся и повёл её в комнату Валеры, даже не спросив разрешения.
Владик сидел на подоконнике с Колей, уткнувшись в его плечо. Он держал ладонь Коли в своей — крепко, будто это единственное, что могло не дать ему сорваться.
— Слушай, — Коля сказал, не поворачивая головы. — Если ты хочешь уйти, просто скажи. Но если останешься — оставайся полностью. Без полутонов. Без него.
— Я останусь, — прошептал Владик. — И я попробую быть другим.
В это же время Немер сидел в соседней комнате и наблюдал за всей этой вакханалией. Он больше не пил. Даже сок брал с собой. Иногда он думал, что его трезвость — это форма протеста. А иногда — последняя ниточка, что держит его от самоуничтожения.
— Ликас звонил, — сказал он Валере. — Просился на разогрев.
— Только через мой труп, — ответил Валера. — Он в прошлый раз ссал в комбик и съел мои шорты.
Они рассмеялись. И в этом смехе была ностальгия по тем временам, когда всё казалось проще — когда наркотики казались приключением, а измены — эпизодом.
Позже, когда почти все уснули или разбрелись по закоулкам квартиры, Владик встал и вышел на улицу. Коля вскоре вышел за ним.
— Что ты тут делаешь?
— Думаю. О нас. О себе. О Немере. Он сильный.
— А ты? — Коля положил руку ему на плечо. — Ты будешь. Только если сам захочешь.
Владик обнял его.
— Я выбираю тебя. Не его. Не это всё. Я просто… хочу музыку и тебя.
Коля поцеловал его — мягко, осторожно. Как будто всё можно было склеить, если делать это по нотам.
После той ночи на балконе, когда Владик впервые позволил себе быть уязвимым, между ним и Колей что-то изменилось. Не исчезло, нет — стало хрупким, будто стеклянной перегородкой между губами. Они по-прежнему держались за руки, репетировали вместе, иногда даже смеялись как раньше. Но в воздухе висел след — запах Энди, пыль от дорожки, вина.
— Я не хочу тебя терять, — сказал Коля однажды, когда они лежали у него на матрасе, обнявшись под потолком с облупившейся штукатуркой.
— Я тоже, — тихо ответил Владик.
— Тогда больше не ходи за ним. Даже взглядом.
Он кивнул. Но знал: это не так просто. Энди был, как старая песня, которую ненавидишь, но знаешь наизусть. И тело вспоминало ритм.
Очередная вечеринка у Валеры. В доме было душно, кто-то заваривал чифирь на плите. Бурлака снова пришла — в леопардовом халате, босиком. Она принесла коробку «Львівського» и упаковку странных конфет.
— Это с настойкой, от кумы, — сказала она, прижимаясь к Энди. — Ну пойдём, зайчик, я тебе массаж сделаю.
Он усмехнулся и повёл её в комнату Валеры, даже не спросив разрешения.
Владик сидел на подоконнике с Колей, уткнувшись в его плечо. Он держал ладонь Коли в своей — крепко, будто это единственное, что могло не дать ему сорваться.
— Слушай, — Коля сказал, не поворачивая головы. — Если ты хочешь уйти, просто скажи. Но если останешься — оставайся полностью. Без полутонов. Без него.
— Я останусь, — прошептал Владик. — И я попробую быть другим.
В это же время Немер сидел в соседней комнате и наблюдал за всей этой вакханалией. Он больше не пил. Даже сок брал с собой. Иногда он думал, что его трезвость — это форма протеста. А иногда — последняя ниточка, что держит его от самоуничтожения.
— Ликас звонил, — сказал он Валере. — Просился на разогрев.
— Только через мой труп, — ответил Валера. — Он в прошлый раз ссал в комбик и съел мои шорты.
Они рассмеялись. И в этом смехе была ностальгия по тем временам, когда всё казалось проще — когда наркотики казались приключением, а измены — эпизодом.
Позже, когда почти все уснули или разбрелись по закоулкам квартиры, Владик встал и вышел на улицу. Коля вскоре вышел за ним.
— Что ты тут делаешь?
— Думаю. О нас. О себе. О Немере. Он сильный.
— А ты? — Коля положил руку ему на плечо. — Ты будешь. Только если сам захочешь.
Владик обнял его.
— Я выбираю тебя. Не его. Не это всё. Я просто… хочу музыку и тебя.
Коля поцеловал его — мягко, осторожно. Как будто всё можно было склеить, если делать это по нотам.
«Пока гремят басы»
Квартира Владика была на 10 этаже старой киевской хрущёвки. Окно выходило на линию троллейбусов — днём гремели кабели, ночью — ветер свистел в стёклах. У него всегда было немного пыльно, немного тесно и очень уютно. Особенно когда Коля оставался ночевать.
Сегодня был один из таких вечеров. После репетиции, с сигаретой на балконе, в старых майках, с открытым ноутбуком, на котором шёл старый концерт The Cure. Владик лежал, положив голову Коле на живот, лениво постукивая пальцами ритм по его футболке.
— Я иногда думаю, что всё это временно, — тихо сказал Коля, не отрывая взгляда от экрана. — Группы, тусовки, вечеринки. Что однажды всё закончится, и мы проснёмся обычными людьми.
— А ты бы хотел?
— Не знаю. Иногда — да. Когда ты пропадаешь. Когда я вижу, как ты смотришь на него.
Владик замер.
— Я не хочу его. — Он говорил медленно. — Я просто… у меня как зависимость. Как к сахару. Или к шуму. Я знаю, что он воняет. Что после него — стыд. Но иногда… он даёт то, чего я боюсь взять у тебя.
— А что ты боишься взять у меня?
— Любовь, наверное.
Коля провёл пальцами по его волосам.
— Я тебя люблю, Владик. Даже когда ненавижу. Даже когда ты ломаешь мне сердце — всё равно.
На следующий день была афиша нового гиг-микса. «Sorry Sight» и «Помада». Одно помещение. Один микрофон. Один Энди — с его вонючими глазами и полным знанием, что Владик ломается в его присутствии.
Коля был на взводе уже с утра. Он курил быстрее, чем обычно, молчал, не гладил Владика по спине, как делал всегда перед выходом на сцену.
— Ты боишься, что я опять? — спросил Владик в гримёрке.
— Я боюсь, что ты снова соврёшь. И я это увижу.
Пауза.
— Тогда смотри. Всю ночь. Не отпускай.
И Коля не отпускал. Даже когда Энди в перерыве снова позвал Владика на улицу «просто поболтать». Коля встал рядом. Молчал. Смотрел.
Энди хмыкнул.
— Твой пёсик прирос к ноге?
— Я его человек, — ответил Коля спокойно. — А ты — просто пятно, которое мы скоро сотрем.
Энди хрустнул пальцами, как будто хотел сказать что-то ещё — но не сказал. И ушёл обратно в клуб, на запах дешёвого пива и Бурлакиного «самогона с ромашкой».
Позже, дома, Владик целовал Колю в шею, в грудь, в плечи — тихо, почти извиняясь каждым касанием.
— Я правда стараюсь, — шептал он. — Я не хочу разрушать нас.
Коля притянул его ближе.
— Тогда строй. С каждым днём. Из нас. Не из боли.
И Владик понял, что впервые за долгое время ему не хочется сбегать. Не хочется нюхать. Не хочется чужого тела.
Хочется Коли. И этой правды — со всеми её шрамами.
Квартира Владика была на 10 этаже старой киевской хрущёвки. Окно выходило на линию троллейбусов — днём гремели кабели, ночью — ветер свистел в стёклах. У него всегда было немного пыльно, немного тесно и очень уютно. Особенно когда Коля оставался ночевать.
Сегодня был один из таких вечеров. После репетиции, с сигаретой на балконе, в старых майках, с открытым ноутбуком, на котором шёл старый концерт The Cure. Владик лежал, положив голову Коле на живот, лениво постукивая пальцами ритм по его футболке.
— Я иногда думаю, что всё это временно, — тихо сказал Коля, не отрывая взгляда от экрана. — Группы, тусовки, вечеринки. Что однажды всё закончится, и мы проснёмся обычными людьми.
— А ты бы хотел?
— Не знаю. Иногда — да. Когда ты пропадаешь. Когда я вижу, как ты смотришь на него.
Владик замер.
— Я не хочу его. — Он говорил медленно. — Я просто… у меня как зависимость. Как к сахару. Или к шуму. Я знаю, что он воняет. Что после него — стыд. Но иногда… он даёт то, чего я боюсь взять у тебя.
— А что ты боишься взять у меня?
— Любовь, наверное.
Коля провёл пальцами по его волосам.
— Я тебя люблю, Владик. Даже когда ненавижу. Даже когда ты ломаешь мне сердце — всё равно.
На следующий день была афиша нового гиг-микса. «Sorry Sight» и «Помада». Одно помещение. Один микрофон. Один Энди — с его вонючими глазами и полным знанием, что Владик ломается в его присутствии.
Коля был на взводе уже с утра. Он курил быстрее, чем обычно, молчал, не гладил Владика по спине, как делал всегда перед выходом на сцену.
— Ты боишься, что я опять? — спросил Владик в гримёрке.
— Я боюсь, что ты снова соврёшь. И я это увижу.
Пауза.
— Тогда смотри. Всю ночь. Не отпускай.
И Коля не отпускал. Даже когда Энди в перерыве снова позвал Владика на улицу «просто поболтать». Коля встал рядом. Молчал. Смотрел.
Энди хмыкнул.
— Твой пёсик прирос к ноге?
— Я его человек, — ответил Коля спокойно. — А ты — просто пятно, которое мы скоро сотрем.
Энди хрустнул пальцами, как будто хотел сказать что-то ещё — но не сказал. И ушёл обратно в клуб, на запах дешёвого пива и Бурлакиного «самогона с ромашкой».
Позже, дома, Владик целовал Колю в шею, в грудь, в плечи — тихо, почти извиняясь каждым касанием.
— Я правда стараюсь, — шептал он. — Я не хочу разрушать нас.
Коля притянул его ближе.
— Тогда строй. С каждым днём. Из нас. Не из боли.
И Владик понял, что впервые за долгое время ему не хочется сбегать. Не хочется нюхать. Не хочется чужого тела.
Хочется Коли. И этой правды — со всеми её шрамами.
😈2
Это случилось внезапно. Был обычный жаркий день — июнь только начался, но асфальт уже плавился под кедами, воздух стоял тяжелый, с запахом тополиного пуха, пыли и летнего отчаяния.
Немер вышел из дома просто за сигаретами. Без футболки, в старых спортивках и шлёпанцах, с голыми ключицами, на которых ещё виднелись следы загара после концерта на крыше. Он шёл медленно, будто растягивая момент — знал, что Владик спит у него дома, раскинувшись поперёк кровати, обняв подушку и сонно шевеля губами.
На углу, возле знакомого киоска, где всегда брали кофе и чипсы по акции, его окликнули.
— Гражданин Немер?
Он повернулся, прищурился от солнца. Не сразу понял, что в руках у парней в футболках и бронежилетах не анкеты, а повестка. Один из них уже говорил в рацию. Второй поднимал глаза, в которых не было ни злобы, ни понимания — просто автоматизм.
— Не уходите далеко. Проверим документы.
Немер остался стоять. Он знал, что это — не просто проверка. Он знал, что может сказать, что у него плоскостопие, что он зависимый в ремиссии, что он музыкант, что ему нельзя. Но он ничего не сказал.
Через двадцать минут его уже не было.
Соседка потом рассказывала, как парни в форме стояли у подъезда, кто-то из них держал пластиковый пакет с вещами, а Немер просто сидел на лавке, курил и смотрел в асфальт.
Он даже не успел дописать сообщение Владику:
«Слушай, я ща вернусь. Не засыпай без меня» — остался черновиком.
Немер вышел из дома просто за сигаретами. Без футболки, в старых спортивках и шлёпанцах, с голыми ключицами, на которых ещё виднелись следы загара после концерта на крыше. Он шёл медленно, будто растягивая момент — знал, что Владик спит у него дома, раскинувшись поперёк кровати, обняв подушку и сонно шевеля губами.
На углу, возле знакомого киоска, где всегда брали кофе и чипсы по акции, его окликнули.
— Гражданин Немер?
Он повернулся, прищурился от солнца. Не сразу понял, что в руках у парней в футболках и бронежилетах не анкеты, а повестка. Один из них уже говорил в рацию. Второй поднимал глаза, в которых не было ни злобы, ни понимания — просто автоматизм.
— Не уходите далеко. Проверим документы.
Немер остался стоять. Он знал, что это — не просто проверка. Он знал, что может сказать, что у него плоскостопие, что он зависимый в ремиссии, что он музыкант, что ему нельзя. Но он ничего не сказал.
Через двадцать минут его уже не было.
Соседка потом рассказывала, как парни в форме стояли у подъезда, кто-то из них держал пластиковый пакет с вещами, а Немер просто сидел на лавке, курил и смотрел в асфальт.
Он даже не успел дописать сообщение Владику:
«Слушай, я ща вернусь. Не засыпай без меня» — остался черновиком.
⚡3