Цзи Хао швырнули на кровать, смяв идеально ровное покрывало под тяжестью его тела. После таблетки он не реагировал на посторонние звуки. Каждая частица внутри словно замедляла разум, превращая его в простое течение. Зрение угасло, перед глазами осталось лишь ослепляющее пятно, но над ним всё равно нависала фигура, качая длинными волосами.
Хокурен поглаживал мужчину и не отводил взгляда, даже когда перед ним стоял Сато, молча наблюдая за картиной, которая совершенно не соответствовала его представлениям. Цзи Хао хрипел, с трудом втягивая спёртый пыльный воздух, и не мог вдохнуть полной грудью. После минутного осмотра офицер поднялся с матраса — старое дерево скрипнуло под ним.
Махнув рукой, он подозвал Сато и вышел вместе с ним. Открывая дверь, Хокурен в последний раз обернулся к Цзи, а потом, уже не оглядываясь, закрыл её за собой.
Спустившись на первый этаж, Сато выдвинул первый свободный стул и сел за пустой стол. Хокурен последовал за ним и первым делом положил на деревянную поверхность пачку сигарет, из которой торчали сухие тонкие палочки. Этот набор Сато часто видел в руках офицера. Ещё до знакомства ходили слухи, что Хокурен-сан на службе никогда не расстаётся с дымом. Минута молчания прошла, и сухой кашель начальника вырвал Сато из оцепенения.
— Итак, как прошёл день? — тихий, с хрипотцой голос разнёсся эхом по главной комнате.
Сато облизнул пересохшую губу и горько ответил:
— Нарушений не было, господин Тэгоку. Всё прошло как нужно.
Хокурен не обратил внимания на наигранно серьёзный тон. Офицер смотрел куда-то в сторону и выглядел совершенно расслабленным. Сато нервно крутил пальцами, ожидая приказа или отпуска.
— Ты чем-то встревожен?
— Я? — растерянно переспросил солдат.
— Да, это очень заметно. Похоже, ты впервые такое видишь, — Хокурен усмехнулся и достал из пачки одну сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал резко и быстро.
— Кто вообще этот человек? — первое, что сорвалось с языка.
Хокурен двумя пальцами взял сигарету, и из его рта потянулся серый дым. Сато отвернулся, чтобы не чувствовать этот тошнотворный вкус.
Из мрачного выдоха раздался всё такой же тихий голос Хокурена:
— Много не скажу. Просто попался под руку. И было за что.
— Он вам угрожал?
— Да, довольно часто, — Хокурен бросил окурок на пол, и подошва раздавила остатки чёрного пепла. — Но это нисколько не надоедает.
Сато до сих пор стоял под действием запаха дыма. Словно яд разливался по телу, и слова никак не желали складываться в голове.
— Так вы из-за угроз его забрали? — с настороженностью спросил он.
— Это слишком глупая причина, Сато. Мне многие угрожают, но только некоторые расстаются с жизнью, — Хокурен встал и медленно прошёлся по маленькой комнате, обходя каждый сантиметр. Внутри у Сато всё сжалось. Казалось, по голове прошлись железным обручем.
— А как к этому относятся остальные?
— Ко мне или к нему? — уточнил Хокурен.
— К вам обоим… Среди солдат ходят слухи… что у вас с ним отношения.
Резкое осознание того, что он только что сказал, заставило Сато замолчать. Теперь его ждало наказание за глупость — за то, что бросил такие слова в лицо своему офицеру.
— Хм… отношения, — повторил Хокурен.
— Я… я просто сказал, как есть. Я так не считаю. Вы же никогда… с ними…
Хокурен не ответил. Вместо этого он резко сел на стул, и от скрежета Сато вздрогнул. Всё пространство вокруг словно сжалось, и продолжать этот разговор никто не хотел.
— Пока никаких доказательств нет. Это всего лишь слухи, — Хокурен забрал пачку сигарет и сунул её в карман, слегка потряхивая. — А тебе стоит меньше верить в такую чушь.
Сато кивнул, хотя тема явно была для офицера болезненной, и, возможно, тот что-то скрывал.
— Тебе уже пора идти. Завтра встречаемся в этом же городе. Не забыл во сколько?
— На рассвете, — почти шёпотом, словно молитву, ответил Сато.
Хокурен улыбнулся и положил руки ему на плечи, жестом проводя к выходу.

Закрыв за ним дверь, он ещё минуту стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Пока слушал, сверху, из спальни, раздался резкий крик.
Хокурен отвернулся и посмотрел вверх, где лестница вела в спальню. Поднявшись, он услышал, как болезненные стоны стали громче. Открыв дверь, увидел Цзи Хао, который метался по кровати, срывая с себя одежду и судорожно хватая ртом воздух.
Пройдя мимо него, офицер подошёл к стулу, на котором лежала его форма. Голые плечи почувствовали прохладу, по коже пробежали мурашки. На нём оставалась только майка — он снял её одним движением, полностью оголив торс перед ночью.
— Почему ты здесь? — резкий вопрос за спиной мгновенно привлёк внимание.
Цзи Хао выглядел ещё хуже: тяжёлые, хриплые вдохи, но силы и ненависти в глазах хватало. Он смотрел на Хокурена с такой яростью, что тот даже не дрогнул.
— Я волновался за тебя, — произнёс Хокурен с непривычно ласковой интонацией.
— Волновался? — голос Цзи Хао дрогнул. — Ч-что, ты просто ждал момента, когда… снова меня изнасилуешь?
Хокурен не поддался на эту вспышку и спокойно подошёл к краю кровати. Без перчаток его пальцы были ледяными, словно слепленными из снега. Он медленно провёл ими по щеке Цзи.
Мужчина не желал отвечать на эти ласки. Он лишь попытался отвернуться, но из-за непривычной бодрости в теле напряг челюсти, открыл рот и резко попытался вцепиться зубами в плоть, которая к нему прикасалась.
Хокурен мгновенно отдёрнул руку от его лица и молча наблюдал. Интересно, насколько в таком состоянии он ещё способен себя контролировать?
— Н-не трогай меня… выродок…
— Сегодня для тебя выходного нет. Делай то, что должен.
— Разрежь себе глотку и оставь меня в покое.
Хокурен положил руки на колени, встал и перекинулся на кровать, вдавливая коленом матрас. Своим весом он сел сверху прямо на пах Цзи, пока тот отчаянно размахивал руками, пытаясь его оттолкнуть. Наклонившись к самому лицу, Хокурен притянул его ближе, чтобы даже сквозь агрессию разглядеть маленькие капли слёз.
— Иди прочь! Иди прочь! — истерично кричал Цзи Хао, упираясь руками в грудь Хокурена и сжимая ткань до побеления пальцев.
— Будь поспокойнее. Мы делаем это каждый день, — произнёс Хокурен и потянулся губами к его щеке. Поцеловал, даже не почувствовав поверхности кожи.
Цзи Хао ощущал омерзение в каждом сантиметре тела. От одного лишь слова этого существа появлялось желание обмотать верёвкой собственную шею.
Цзи Хао ожидал, что тот сейчас раздвинет ему ноги и снова начнёт резкие толчки внутри, разрывающие всё на части. Но Хокурен просто упал ему на грудь, опустив руки на плечи и крепко их обхватывая. Цзи оставил попытки оттолкнуть его. Сил не осталось даже на сопротивление — только язык шевелился, пока он тяжело, с надрывом дышал под тяжестью тела сверху.
— Д-думаешь… кхм… что ты меня за дурака держишь? Ты… м-мерзкий… — каждый вдох был последним, слова давались с огромным трудом.
Хокурен лежал на нём, наслаждаясь частым биением сердца Цзи и дыша с ним в унисон.
— Я не думаю. Я знаю. Ты никогда не был со мной искренним, Цзи. Только сейчас можешь говорить так, как хочешь. Я сам дал тебе эту возможность. Не скрывай свои эмоции.
— Не скрывать?! Т-тебе плевать на всех… и-и только меня ты держишь как животное… Без меня ты… просто гнилой м-монстр.
— Но вместе мы оба монстры. Нам просто суждено быть вместе. А наказание должен получать только ты. И ты это знаешь, Цзи.
Хокурен поцеловал его в середину груди, где напряжение уже немного спало. Цзи Хао запустил руку ему на спину и рванул, словно крюком, оставляя длинные покрасневшие царапины.
Почувствовав это, Хокурен лишь прервал поцелуи и прижался лицом к его шее, чтобы ещё ближе слышать начавшиеся всхлипы.

Подарок

— Мой дорогой Кику, поздравляю с днём рождения, ару!

Ван Яо у своих пальцах крепко держал перед лицом огромный торт с белым покрытием, а сверху розовой глазурью, что блестела как звёзды. Клубники в форме сердец были свежими и отбивали свет с улицы. Солнечная погода поднимала настроение, и улыбка
Китая сползла по всему лицу.

Кику охнул и опустил глаза вниз, чтоб посмотреть на сладость. Хоть он и не ожидал, что его поздравят так, как он не говорил про свой день рождения никому.

Даже Германия и Италия не в курсе этого праздника. Кику пальцем воткнул в мягкий торт. Такой теплый и очень липкий, что мог застрять там надолго. А запах залезал в сами лёгкие как парфюм и заставлял всё съесть.

— Так что, тебе нравится, ару?? Кику молча облизал маленький крем, и вкус напомнил лимон с сахаром и немного клубничного аромата.

Покраснев от понравившейся вкусности, он забрал из рук сам торт и положил на край.

— Спасибо, Яо-сан, мне очень приятно, что вы подготовили для меня это. Но я не просил вас — последние слова прозвучали без эмоций, и для Китая это было грубым тоном.

— Ты вообще ничего никогда не просишь, ару! Я хотел своему младшему братику подготовить самое лучшее, ару.

Кику покрылся румянцем, и теперь щёки горели словно солнце было прямо над его лицом. Ван Яо отвернулся, как будто обида была слишком большой и сейчас праздник мог испортиться из-за именинника.

— Китай, скажите мне, какими были мои дни рождения в детстве?..

Ван Яо поднял брови, и его губы открылись более широко от вопроса. Теперь страна лишь смотрела на него и, возможно, хотела залезть в его голову, чтобы создать более ясную картину.
Он пальцем начал крутить свои волнистые волосы и задумчиво смотреть на стены дома.

— Если честно, тебя и в детстве было очень нелегко удивить ару. Я никогда не понимал, почему ты всегда на всё смотришь так печально. Если я и пытался тебе устроить самый лучший праздник, то твои ответы всегда были только “спасибо” ару.

Кику представил из рассказа себя таким. Маленькая страна, что своими глазами всегда хотел только тихую сторону мира. Может, увидеть больше краёв или даже осмотреть всё вокруг. Когда его нашли среди бамбука, он не ждал кого-то особенного, однако судьба подарила ему Ван Яо.

— Ох, да я ведь не только торт принес. Хочу тебе отдать то, что я очень долго хранил, ару.
— М..?

Китай в спешке начал рыться в соломенном рюкзаке, из которого вытянулась головка панды. Маленькие чёрные как пуговки глазки смотрели на Кику, и оба пытались говорить через мысли, но панда только зевнула и, кажется, готовилась ко сну. Перед тем как вытянуть что-то похожее на бумаги, Китай гладил панду, и шерсть казалась стала мягче, и панда снова закуталась в маленький домик.

Ван Яо быстро подвинулся к нему, и между ними до сих пор стоял торт. Рука протянулась очень близко к груди Кику. Полностью пожелтевшая бумага с пылью, которая разлеталась повсюду. Чтобы не запачкать края, он отошёл от Ван Яо ещё дальше. Тот лишь с улыбкой смотрел на него и ждал, когда он раскроет огромную бумагу.
Развернутое полностью полотно было разрисовано черными чернилами. Кривое рисование иероглифов с лишними пятнами, сгущеное в что-то похожее на слова.

— Это твои первые кандзи, ару! Хоть тебе и не нравился результат и ты говорил мне, что хочешь их выбросить, я всё равно сохранил их, ару.
Кику ещё больше покраснел, и теперь красное лицо, схожее с помидором, было на нём.

Углубившись в эти линии, он снова побывал в прошлом. Маленький он держал свои кисточки и по команде писал разные слова, что не были связаны — или это он так думал. Он мог узнать только пару из них. “Птица”, “солнца” и “любовь”. Кику в это время ни на что не обращал внимания, всё, что ему хотелось, — это снова написать что-то на бумаге и даже испачкать её, чтобы слова стали иметь смысл.

— Знаешь, Япония, ты всегда мне напоминаешь панд, ару.

Неожиданное сравнение вытянуло из воспоминаний и казалось началом загадки. Что у него общего с пандами? Ушки были другими, глаза более большими, чем у животного. Лапки мягкие и больше подходят для обнимашек. Они более дружеские, чем он, так почему он наравне с ними?

— А почему? — вопрос был тихим и скорее с желанием узнать ответ.
Китай любил иногда быть загадочным, так что Япония не ожидал ответа, но его сегодня удивили.
— Ты напоминаешь мою любовь к ним, ару. Они такие же мои друзья, как и ты. С днём рождения тебя!

В сердце Кику что-то сильнее ударило. Он мог сказать, что это бабочки в животе, но внутри было только ветер с морем, и это был настоящий шторм, который он не мог контролировать. Опустившись снова к его старому письму, он нашёл ещё другие слова и теперь он мог связать их всех: “птица летела возле солнца, чтобы найти любовь”.

Думаю, она уже её нашла.

В ванной никогда не будет света.
Рука истекала маленькими каплями крови, и Инань думал, что вот-вот начнётся дождь — и уже не перестанет рвать на себе раны.
Пока в комнате никто не включал лампочку, она не нагревалась от прилива энергии. Но мужчина не хотела, чтобы на него падал поток лучей и кто-то увидел то, что он делал с собой.
На разных встречах, конференциях, в его попытках отвоевать независимость и стать наконец страной Вэньхао никогда не смотрел на него. Для Вэньхао другие лидеры — всего лишь зрители, которые смотрят фильм о борьбе за свободу.
Инань пытался подойти к нему, но заполненные коридоры отрывали их друг от друга, и поэтому дома оставалось лишь говорить в стену, представляя, что за ней кто-то стоит.
"Почему ты не хочешь стать моим?"
Единственный вопрос, который заставил Тайвань остановиться, когда тот уже собирался отвернуться и забыть только что произошедшую стычку. Он посмотрел на красную звезду — руки сжались в кулак, пальцы еле сдерживали кости, которые грозили сейчас сломаться.
Но сейчас никого нет.
Никто не придёт их разнимать или снимать на камеру, как Китай снова становится угрозой. Теперь всё происходит только для них двоих.
"Ты хочешь насильно впутать нас в свой режим. Мы против этого".
Инань сжал его сзади за шею и выдохнул так, что дыхание прокатилось по стенам здания.
"Вы сами устраиваете эти выступления, чтобы выставить нас злом".
"Вы — территория, не больше".
полностью проигнорировал последние слова, но это было слишком очевидное заявление, поэтому он лишь сцепил зубы и собрался уходить, оставляя за собой фразу:
"Вы до сих пор остались в прошлом. Вам стоит поменять свои взгляды".
Уход из душной компании прошёл тихо — никто даже не бросил друг другу оскорблений.
Инань просто поправил костюм, будто стряхивал несуществующую пыль.
«Твоя звезда не всегда будет белой. Ей придётся пожелтеть и стать как все остальные».
Инань сидел возле полностью набранной ледяной водой ванны. Окна были распахнуты, и оттуда в комнату врывался ветер, принося ещё больше холода. Бинты лежали рядом, уже использованные и отброшенные. Хоть Инань и замотал шрам, рука продолжала ощущать боль — но скоро это закончится. И она снова будет спокойно лежать на столе перед
народом.

(Пролог?)


Какой смысл в моей смерти? Зачем я вообще была создана с телом и разумом? Почему человечество такое особенное?

Большие масштабные заголовки в газетах выделены красным цветом под самым краем бумажной страницы:
"ДА ЗДРАВСТВУЮТ НАШИ ГОЛОВЫ". Под ними всегда — надписи чернилами от незнакомцев:
"Мы уже потеряли надежду".
Неосторожные пальцы могли испачкать свежую страницу каплями, которые потом лились и превращались в ворота. Одну из таких держала женщина средних лет. Не молодая, чтобы мужчины бегали за ней, но и не старая ведьма, отказавшаяся от наслаждений жизни. Золотые локоны, связанные в пушистый хвостик, похожи на цветок, который только-только открыл лепестки. Шляпа длиннее морского корабля и украшена украшением из белого алмаза.

Обычная дама проходила по улице, где запахом работающего мотора, серыми волнами, поднималось к верху синего неба. Туфли иногда наталкивались на старые бутылки без наполнения и служили лишь разбросанным стеклом. Почему-то именно сейчас у неё возникло желание найти магазин, который подарит ей особую ценность. Чёрная помада уже высохла на мягких губах и трескалась по частям. Итак, стоило купить новое средство, и сами ноги привели к знакомой лавке господина Барнетта.
Белые перчатки коснулись дерева и толкнули дверь, чтобы открыть женщине проход. Звонок эхом пронесся внутри здания. На открытых полках стояли работы выдающегося человека. Сделанные из дуба фигурки без глаз, но то, как они стояли — словно знали, что делают. Рассмотрев каждую выставленную вещь, которая была нужна каждому, но, к сожалению, цены слишком высоки. Но это не от жажды денег, а просто способ заработать себе на хлеб.

Из дверцы возле кассы вышел высокий мужчина с худым телом, через которое виднелись кости. Он был уже живым трупом, который едва понимал, что происходит, но всё равно приходил на работу и оказывал людям услугу.

— Доброе утро, господин Барнетт, — голос из самой дали, где за ней светило солнце, стояла её фигура. Улыбающаяся и с зубами, которые были светлее луны.
Продавец только сейчас повернул свою тонкую шею в сторону женщины и хрустящими пальцами поправил запотевшие очки, которые едва держались на двух покусанных ушах. Сев на кресло со спинкой, которая полностью покрылась пылью и была чудесным местом для пребывания пауков.

— Да, и вас приветствую, госпожа Зоряна, — хрипло выдавил он себе под нос, лишь чтобы произнести имя.
Из тонких губ, которые полностью были в засохших порезах, виднелись криво расставленные зубы. Одни были чернее и больше напоминали уголь, а некоторые были просто деревянными протезами, чтобы не было пусто. Маленький кусок языка отсутствовал и был неосторожно обрезан, и из-за этого было сложно вымолвить хоть какое-то слово. Женщина не могла долго думать об ужасной гигиене господина Барнетта и быстро выложила свою причину прихода. Закрутив на длинный палец выпавшую прядь и осматривая каждый товар с дальнего вида.

— Господин Барнетт. У меня помада, кажется, уже испортилась. Не можете ли вы дать мне новый товар? — Зоряна из своего маленького кармана достала использованную вещь, полностью обернутую в золотой футляр.

Мужчина лишь минуту смотрел на свой стол и на единственное, что было положено там, и начал нагибаться вниз. Его спина поднималась вверх, а из-под неё через выцветшую одежду виднелась картина бледной кожи человека. Снизу слышались трясущиеся предметы и сдирание твёрдой поверхности. Пока старый продавец шуршал под ногами, Зоряну накрывало любопытством выискивать что-то ценное.
Каждый топот тонкого каблука заставлял пол кричать от тяжести. И шум, который должен был остаться на улице, теперь был с ней и здесь.
Женщина обходила скопившиеся вещи вместе с мусором, который не убирался уже давно, отчего запах гниения и грязи был здесь словно парфюм. Были разобраны конструкции кораблей, которым не хватало нужных деталей. Фарфоровые куклы с трещинами, а у некоторых отсутствовала рука или один глаз.

Почему его решением стало всё это накапливать?

Но из всего серого и тёмно-зелёного выделялись деревянные фигурки зверей. Хоть они и лежали где-то в глубине горы из разорванных бумаг и битых тарелок, их легко было узнать. Даже во тьме они были ярче солнца. Они не имели сходства с куклами-людьми, что стояли на витрине. В них была вырезана шерсть, глаза и даже острые зубы. Медвежонок карамельного цвета поднимал передние лапки, а во рту держал рыбу. Всё было сделано осторожно и руками настоящего мастера.
Пока она рассматривала это изделие, господин Барнетт уже поставил большую коробку сверху на собранные в один ряд помады. Никакого обозначения, какой цвет внутри, какой вкус отдаёт, когда наносишь на губы. Просто золотой футляр, и неизвестно, сколько часов, месяцев или лет они там пролежали. Оставалось только довериться чутью уставшего человека.

Зоряна подняла уголки губ вверх, чтобы сделать маленькую улыбку; шляпка закрывала её полузакрытые глаза. Казалось, она смотрела на него сверху вниз, словно была выше и главнее. Каждое движение: то, как он смотрел на одну и ту же помаду и клал обратно. Пот, падающий маленькими каплями, очки, превращающиеся в белый туман, — и теперь он не видел больше никого.

— Так вы животных умеете делать? Почему остановились?
Перестав перебирать в коробке, он снова с хрустом в шее поднял вверх совсем каменный взгляд. Морщины окутали всё лицо и больше напоминали пережеванную сливу. Молчание, и тогда мужчина снова опустился, но всё же ответил:
— Потому что мы люди, а не звери. Мы должны показывать, что мы разумнее созданий. Они лишь мясо для нас. Такой закон...

Закон. Конечно, женщина часто читала газеты, и каждый день там были всё более странные слова. Ей вспомнилось, как она читала, что уличных собак и кошек начнут массово истреблять, чтобы не распространялись болезни. А два дня назад и вовсе говорили, что будут чистить леса от птиц, медведей, лис и зайчат. Из них будут готовить ароматное мясо. Конечно, ради пары копеек в карман и экономии на кормлении.

Пазл складывался, и пока это происходило, господин Барнетт уже отобрал подходящую помаду. Даже не открывая её. Он протянул её Зоряне, которая с блестящими глазами смотрела на находку. Взяв в руки, перчатки почувствовали холод, и мурашки пробежали по коже даже через ткань. Она тщательно рассмотрела её. И всё действительно совпадало, осталось только узнать, что внутри. Раскрыв верхнюю крышку, она покрутила так, чтобы цвет вышел наружу. Теперь её удивлением было только то, что помада оказалась вся в чёрном. Даже блеск от света не ложился. Но она нашла то, что хотела.
Покачивая головой, женщина достала из своей маленькой сумки банкноты. Теперь они были красными и без лиц великих героев. Просто цифры. Отдав нужную сумму, она, уже не обращая внимания на господина Барнетта, повернулась к выходу. Шаги снова вызвали скрип под ногами, но теперь их больше никто не услышит.

— До свидания, господин Барнетт! — напоследок закрыла она дверь, и колокольчик снова ударил. Теперь эта лавка снова была пустой.
Идя той же дорогой, Зоряна заметила, что бутылки исчезли, а газеты разобрали настолько быстро, что новый набор принесут только завтра. Значит, еще одна причина прогуляться на следующий день.

В небе серые самолеты пролетали через их город далеко за его пределы. Сегодня были тренировки к новому нападению на соседний город. Почему-то власть решила, что лучшим способом заставить принять новые правила Главы будет сила. Люди там часто устраивали митинги и даже нападали на офицеров без всякого страха.
Быстро пролетев, самолёты скрылись, и Зоряна потеряла след их движения, сосредоточенно глядя вперед. Машины своим топливом заливали лёгкие, и потому кашель так и вырывался из горла.
Женщина бродила по тем же самым маленьким лавкам. В них были разные украшения, по-разному висели постеры или таблички, но единственное, что их объединяло — это то, что они были узкими, как коробки. И могли раздавить любого бедолагу. Её дом стоял поодаль от больших площадей или рынков. Она всегда хотела жить спокойно, а главное — быть наедине со своим мужем.

Пройдя мимо прогнивших фонарей и больших зданий — высоких и всех с закрытыми окнами, не пропускающими ни единого лучика света, — Зоряна повернула в сторону вокзала, который шумел поездами и самими пассажирами. Странно, что они были одеты в одинаковую одежду: чёрные длинные кофты, так же как и штаны. В большинстве своём это были мужчины, и все они были без улыбок и чемоданов.
Над ней отправлялся рейс, и теперь всё с шумом поехало через засохшие травы.
Поездка выдастся чудесной для них, — пришло в голову Зоряне, и теперь за густыми полями виднелся её дом.

Он был похож на дворец, но очень скромничал и потому не выделялся среди других. Окрашенный в цвета темных пятен и кирпичных стен. Это всё, чего она хотела. У них был двухэтажный дом и большое окошко полностью из стекла, которое смотрело в самый центр города. Там они и засыпали когда-то.
Подойдя к дверям, она почувствовала, как что-то за спиной ветром ударило по плечам.

Она не знала, открыты ли двери, а возможно — к лучшему, если они заперты. Тогда Зоряна могла бы просто пойти к своей подруге, которая позволит посидеть с ней и подождёт, когда с работы придёт он.
Затянув в себя весь воздух, который только был, она взялась всей рукой за ручку и силой опустила её. Двери открылись. И скрип открытия был единственным звуком, который хоть немного наполнял пустой дом. Лишь пустой коридор, по которому никто не ходил. Не искал радио или что-то готовил. Просто грязная открытая комната без всякой жизни.
Зайдя туда, первое, что она сделала — это сняла с себя уже использованную шляпу, которой оставалось висеть до своего часа. И собственное пальто, которое своим мехом собрало достаточно пыли и запаха чего-то горелого. Теперь на ней была только тёмно-синяя блузка, которая была тоньше спичек, из-за чего мороз даже здесь пробирал до костей.

Зоряна кружила и смотрела на стены, картины и цветы, словно на незнакомое место. Её глаза не могли узнать ни один из её предметов, и оставалось только смотреть на падающие листья и полностью теряющие цвета рисунки. Она резко повернулась в сторону приоткрытой белой двери, там, где находилась ванная комната. Шагами, идущими прямо. Без лишнего скрипа деревянных досок. Каблуки теперь просто ходили по облакам и всё ближе приближались к мокрому месту.
Прежде чем взять себя в руки и пойти с поднятой головой, она краем глаза увидела темные, полностью мокрые волосы, с которых уже текла капля воды. Мужчина без малейшего движения просто лежал. Теперь часть женщины была уверена, что это снова его рук дело. Открыв дверь, она снова подавила любые эмоциональные выражения или лицо с раздражением и злостью.
В одежде, похожей на офисную, с галстуком на шее и в брюках. Зоряна опустилась коленями в уже грязную лужу и руками уперлась в край ванны. Лицо спящего с сомкнутыми глазами и морщинами на лбу. Синяк под губой, распространяющийся как паразит. Седина уже падала на него, и это его нисколько не тревожило.

— Ты снова не можешь проснуться, Акэль…

Навязчивые мысли и не думают покидать мою голову. Напротив, они плетут целый кокон с паразитами, что будут пожирать мои воспоминания и искажать реальность. Об этом я задумываюсь лишь тогда, когда на ладони лежат три небольшие таблетки. Сейчас я снова проглочу их, чтобы завтра проснуться в обнимку с недопитой бутылкой водки...

Боджек в очередной раз закрывал глаза на попытки завязать; карьера лишь усугубляла положение. Рейтинги комедийного шоу «Ржем с Конем» трещали по швам. Виной тому стали недавние новости и статьи о режиссере семейного ситкома, который, как выяснилось, был геем.
Боджек не мог этого принять. Как любовь может дойти до того, чтобы делить кровать с мужчиной? Но ведь странные намеки проскальзывали и раньше.
"Как я мог этого не заметить, кусок дерьма?" — пронеслось в мыслях.
Свежее утро ударило в лицо, когда Боджек садился в машину, собираясь навестить друга после той самой массовой отмены. Он не помнил, что было вчера, ведь в очередной раз погрузился в глубины алкогольного океана и утонул в нем. Сильный ветер развевал локоны его густой черной гривы, а солнце подсвечивало шоколадную шерсть — ту самую, которой так восхищались незнакомцы, чьи лица он забывал в то же мгновение.
Девяностые — время непростое. Мир менялся, становясь совсем чужим. Долгая дорога вела к небольшим апартаментам, расположенным далеко от посторонних глаз. Огромное здание с видом на бушующее море, где самый край земли, кажется, вот-вот рухнет под тяжестью чужого богатства

Твоя рубашка касалась моих пальцев. Я не знаю, что почувствовал тогда. Мы дышали друг другу в лицо и волновались. Ты, Владимир, лежал на спине и поднимал голову лишь, когда снимали с тебя верхнюю одежду, но все равно отводил ее назад, чтобы скрыть свое выражение. Ты видел меня как врага, союзника или кем-то большим? Я поднял твою руку и чувствовал мурашки по коже. Неужели тебе неловко?

Полностью раздев тебя, мне открылась грудь, которая дышала медленно, но ритм сердца шел бурной волной. Свои карие глаза ты закрывал. Чтобы снова ты увидел меня, я взял тебя за покрасневшие щеки и притянул к себе.

Близко ко мне ты до сих пор на меня не посмотрел, ничего не сказал, не оттолкнул подальше от себя.

Я желал также разделить это состояние. Все потемнело, но тело, как деревянная кукла, сдвинулось с места и пересекло границу в поцелуй. Тихие стоны говорили больше, чем ты говоришь всем вокруг. Мой язык хотел тебя поймать, но ты не сопротивлялся и дал мне жить тобой только сейчас.

Зимой мы могли быть наедине: молчать и смотреть в глухую стену. Но только сейчас мы разогрели камин, где и пылаем вместе.

Разорвав нашу близость, прежде чем прийти в себя после молчаливого транса, мои вены рвали мою кожу, а все вокруг казалось лишь театром. Владимир прижал меня одеялом.

Это были крылья, залитые кровью.

Он принял меня целиком. Положив голову к холодной шее, вдыхал мой аромат.
Прикосновения становились острым ножом. Он вырезал нектар, который оставляет меня живым, чтобы утопить себя в нем.
Твои резцы окрасили меня темно-синими пятнами. Это не вызывало боли, лишь желание, чтобы ты бросился всеми силами, вверх и вниз, не стесняясь съедать последние куски чистой кожи.