Случай с предательством Максима Кузьмина, угнавшего на Украину российский военный вертолёт и при этом подставившим под расстрел двух своих товарищей по экипажу, показателен тем, что обнажает три крупнейшие проблемы в армии и в государстве.

1. Провал в идеологической работе. Оказывается, попадаются лётчики, которые  не знакомы с такими геополитическими азами, как важность контроля пространства для безопасности, экспансия как средство обеспечения этой безопасности (для США это экспансия в Россию, а для России – это отражение экспансии США и контрэкспансия на занятые врагом плацдармы, чтобы не отдать их врагу.)

2. Используемая в войсках пропаганда, применяющая термины «нацизм», «русский мир» и «освобождение братского народа, попавшего под дурное влияние» не работает перед либеральной пропагандой абстрактного гуманизма. Либерализм так пронизал всё общество (при конституционном запрете на любые другие идеологии) и так угнездился в армии, что там появляются военные, не понимающие, где свои, а где чужие.

Они не видят, что Украина – плацдарм, занятый чужими, и с этого плацдарма идёт смертельная угроза своим. Их не берут доводы нацизма и русского мира, они либералы, и потому считают Украину жертвой неспровоцированной агрессии России, а свой пацифизм считают не предательством, а нравственным подвигом. И потому Украина им своя, а Россия чужая. Как такое получилось в действующей армии?

3. Провал контрразведки в частях ВКС. Кузьмин открыто отказывался вылетать на боевые задания по причине несогласия с военными действиями, называя их негуманными. То есть он открыто идентифицировал себя как диссидента в армии. Но в его руках оставили управление вертолётом и убедили себя в том, что достаточно его освобождения от боевых вылетов и перевода на задачи тылового снабжения. В результате летающая во все стороны машина в руках Кузьмина полетела в сторону ВСУ и благополучно там села. Не говоря уже о том, что Кузьмин смог как-то осуществлять контакты с ГУР Украины.

Это говорит о том, что у администраторов, от государства до фронта, нет связной системы моральных ориентиров во время войны. Эти ориентиры сознательно вытравлены из их сознания, и они специально удерживались в этом состоянии. Продвигались они наверх по критериям лояльности начальству, и, заняв руководящие места, стали виновниками таких вот провалов. Сейчас они винят себя и друг друга в том, что недоглядели и т.д. Но то, что у них нет критериев оценки того, что они видят перед глазами, до сих пор не понято.

Пропаганда в армии, построенная на искусственных конструктах, обходящих понятия «свой-чужой» и не использующая психологию осаждённой крепости, будет бита теми, кто применяет другие смыслы. А на фронте мы видим бои под самыми разными флагами и знамёнами – это разные ценностные системы у солдат в одном окопе.

То есть имеется разрыв в понятиях Малой Родины и Большого Смысла Жизни и Смерти. С какими криками солдаты идут в атаку, часто последнюю в жизни? Они кричат «За пацанов!». «За Родину!» они не кричат, потому что понятие Родины у многих разное или просто размыто.

Ценностный кризис на войне приводит к тому, что смыслом войны становится месть за погибших товарищей. Это было у Германии в Первой мировой, у США во Вьетнаме, где война с коммунизмом не была смыслом действий солдат. Армия разлагалась. Духовный кризис американской армии и общества выразился в термине «Вьетнамский синдром». Эрозия смыслов на войне разлагает фронт и тыл. В СССР такое случилось с «Афганским синдромом», когда слово «интернациональный долг» стало поводом для глумления над фальшью пропаганды. Страны после этого вскоре не стало.

Война в Сирии тоже очень смутно осознавалась народом России как битва своих с чужими. Мы говорили о террористах, но на самом деле воевали с Западом. Возник диссонанс: возродился фантом «интернационального долга», а Запад критиковать было нельзя, партнёры. И только СВО взорвала болото фальши и умолчаний над смыслами войны. Без идеологии воевать можно, но победить нельзя. Если, конечно, реально хотеть победить.