зародилось не в мысли, но в дрожи запястной, когда, чашу приемля, огнь по фаянсу обжигающе-ложный зришь — а в изломе ключицы её — тот свет, что падал косо, запечатлев изгиб. обсессия — не страсть, но сочится в скважины меж выдохов, в междуречья молчаний, где тишина не пустота, но пленка, мглистая, чужая, коя стягивает мир до тонкого звона, до надсадной ноты. ты впитываешь остуженный след — перстов её на стекле, тот хлад, что ниже нуля, но палит. одержимость бесплотна. сожмешь десницу — останется токмо свинцовая немочь в костях, в сочлененьях, в том пястном узле, где фаланги каменеют в жесте, уже не твоём. пространство обличает: соглядатай. во тьме смеженных вежд — она проступает, яко диапозитив на просвет: выи извив — черта, не терпящая прямизны, движенье, коим пряди отметает, — в кое взираешь до рези, до той грани, где око уже не различает, но память жжёт. мания — пульсар, вросший в подкорку, в самый сок хребта, — не чувство, но наважденье, кое длится долее, нежели век, и не знает исхода, ибо исход — лишь перемена ложа, а ложе — всюду, где остывший след её длани на мраморе утра.