#зарисовка
#еда
#отбиваемаппетит
#из_утробы_литмастерской


Осторожно! Лучше не читать до или во время еды 🙃
Но, может помочь отказаться от ночного перекуса )

Мои руки крепко держат руль. Старенькую BMW все время клонит вправо, в сторону обочины, видимо сход-развал не откалиброван, или рулевая износилась…

Тык-тык-тык-тык, стыки дорожного полотна, отбивают мерный ритм. Ограничение скорости не меньше 120 на правой полосе шоссе. Плечи ноют, шея затекла. Почти приехали.

Сарагоса встречает нас ураганным ветром. Кипарисы гнуться к земле, закатные тени чертят причудливые узоры на пустынных улицах. В окнах дрожат огненные всполохи уходящего солнца.

Припарковались, затащили чемоданы в отель, разбрелись по номерам, помылись, передохнули. Подруги — Марина и Маша — стучат нам в номер.

— Ветер вроде стих! Пойдемте уже на поиски пищи!
— И сангрии!
— Да! Да!

Под ногами хрустят желтые листья каштанов. Улицы пусты. Не сезон, да и туристы тут редкость. О! Столы на улице, красно-белые скатерти, точно какой-то ресторанчик.

— Сядем тут?
— Давайте!

Меню не похоже на привычное туристическое. Всё на каталонском. Мы ищем знакомые слова.

— Sangría!
— Да, это понятно! Возьмем графин.
— Рaella mixta?
— Пойдет!
— Fish and chlips!
— Отлично! Англицизмы везде!
— Аngulas?
— Что это?
— Наверное какая-то рыба. Давайте возьмем.

К нам подходит молодая улыбчивая девушка:
— Hola! Cómo estás? Estás listo para hacer tu pedido?
— Ноla!
Марина тычем пальцем в меню. Официантка что-то воркует в ответ и уходит.

Почти сразу приносят четыре стакана — высокие, из тяжелого стекла в рубчик. Большую плетенную корзину с пружинистым свежим хлебом, нарезанным ломтями. Тарелку разноцветных оливок: маленькие бурые, вытянутые зеленые и крупные немного сморщенные оранжевые. Бутыль оливкового масла, бальзамический соус, четыре тяжелые керамические тарелки и пухлый вспотевший от льда график. В кроваво-красном вине плавают кусочки апельсина и дольки яблок, пузырьки газировка пляшут вместе с фруктами. Муж разливает нам в стаканы сангрию. После трех жадных глотков, усталость сползает с плеч, оседает вязкой тяжестью в бедрах…

Нам несут еду. Большая чугунная сковородка шкварчит, источает запахи: чеснока, петрушки, пропитанного маслом риса и зажаренной курицы. А вот и тарелка с кусками рыбы в кляре и картофелем фри. И еще одно блюдо. Улыбчивая девушка ставит на стол кастрюльку-горшок и уходит. Марина снимает крышку.

— Что это за кошмар? Фу! — муж брезгливо морщится.

Мы видим белые, блестящие от прозрачного соуса глисты. Я роюсь в сумке в поиске телефона.

— Аngulas — это мальки речных угрей!

Марина с любопытство наклоняется к блюду.

— Пахнет уксусом и чесноком! Я попробую.

Она берет пальцами из тарелки длинную как макаронина живность. Кажется она извивается у нее в пальцах. Подносит к лицу, кладет в рот, жует задумчиво.
— Вкусненько!

— Фу! Как можно? Смотреть на это даже противно. Уберите. — муж накрывает кастрюльку крышкой.

— Я тоже не буду — бубнит Маша, засунув нос в стакан с сангрией. Отворачивается. Накладывает себе паэлью на тарелку.

— А ты?
Марина смотрит на меня. В её карих глазах пляшут озорные огоньки, пухлые губы в масле от оливок ухмыляются.

— Разве тебе не интересно? Правда вкусно!

Она снова открывает крышку. Я вижу плоских червеобразных существ. Они напоминают мне о паразитах, которых показывали на уроке биологии. За запахом уксуса и чеснока, скрывается какой-то болотный душок. Когда Марина зачерпывает вилкой очередную порцию, тонкие тельца свисают с краев, как грязные нити. Я сглатываю, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Наливаю себе еще сангрии в стакан, выпиваю залпом. Ледяная фруктовая сладость прокатывается по горлу, разжигает огонь любопытства, вырывается смехом.

— Ну, хорошо! Попробую.

Я отгоняю ассоциации, беру руками одного угря. Его белое тельце немного пружинистое на ощупь. Я отвожу взгляд от кастрюли, смотрю на золотистые столбики картофеля. Кладу в рот. Язык обжигает уксусной кислинкой, при первом укусе чувствуется легкое сопротивление, угорь упругий, но мягкий внутри. К сладковато-соленый привкусу, похожему на кальмара добавляется нотка обжаренного чеснока, оставляя ореховое послевкусие.

— Ну? — Марина смотрит на меня, отправляя в рот очередную порцию червей, усадив на вилку кусочек перца чили.

— И правда не плохо.

— Фу! Сумасшедшие! — смеется муж, похрустывая картофелем фри.

#зарисовка
#из_утробы_литмастерской


Звон посуды, треск и переливы голосов. Музыка воет из колонок. Свет пляшет по залу в психоделическом танце, разбегается по стенам цветными всполохами. Огромная хрустальная люстра над моей головой раскачивается, как гроб. Во рту сухо, я не чувствую ног, все перед глазами плывет, я сжимаю в руке папку, держусь за нее.

Шаг. Еще. Я на кафедре. Щелчок. Музыка глохнет. На проекторе логотип. Я смотрю на красную папку, раскрываю. На белых листах скачут буквы. Бьются друг об друга в ритме моего сердца. Я смотрю в зал. Столы с белыми скатертями, мужчины в рубашках, женщины в платьях: красное, золотое, в паетках черное, зеленое… Между рядами, пингвинами качаются официанты. Двести пятьдесят пар глаз колят мои ключицы. Ровно двести пятьдесят, плюс восемнадцать официантов, два хостеса, три админа. Перед глазами всплывает карта рассадки, я смотрю на двенадцатый стол слева.

Ловлю его блестящий холодный взгляд. Он кивает. Внутри меня что-то трескается, гул в ушах заглушает стук сердца и почти мой голос произносит в микрофон: Итак! Главное событие вечера…

Почти мой голос скачет по залу, щекочет гостей до истерического смеха, сжимает сердце уколами адреналина, подбадривает, обещает. Почти мой, металический голос вибрирует в воздухе, набирает громкость. Последний слайд. Слышу грохот аплодисментов. Мои глаза скользят по залу, я вижу карамельную патоку из людей, не различаю лиц. Киваю.

Внутри меня непривычно тихо и спокойно. Я выхожу из-за трибуны, из зала, по лестнице, в хол, из здания. На воздух. Снежинки медленно кружатся, дыхание ровное, руки теплые…. Так странно. Воздух будто дрожит, а внутри тишина.

Я думаю, это был мой голос?

#будни

Удивительное небо сегодня

#лирика

Взрослые – это нелюбознательные когда.
Переработанная руда.
Это не я глупа-молода-горда,
Это вы
не даете себе труда.

Назидательность легкая, ну, презрительная ленца.
Это не я напыщенная овца,
Это вас ломает дочитывать
до конца.

Потому что я реагент, вызываю жжение.
Напряжение,
Легкое кожное раздражение;
Я свидетельство вашего поражения,
вашей нарастающей пустоты.

Если она говорит – а кому-то плачется,
Легче сразу крикнуть, что плагиатчица,
Чем представить, что просто живей,
чем ты.

Я-то что, я себе взрослею да перелиниваю.
Заполняю пустую головку глиняную,
И все гну свою линию,
гну свою линию,
металлическую дугу.

Я же вовсе не про хотеться да обжиматься,
Абсолютно не про кокетство, не про жеманство,
Не про самоедство, не про шаманство –
Даже видеть этого не могу.

Я занимаюсь рифмованным джиу-джитсу.
Я ношу мужские парфюмы, мужские майки, мужские джинсы,
И похоже, что никому со мной не ужиться,
Мне и так-то много себя самой.

Потому что врагам простые ребята скальды
На любом расстоянии от кости отделяют скальпы,
Так что ты себя там не распускал бы,
Чтобы мне тут сниться, хороший мой.

В.П.

#будни

Июльские закаты в Сибири.

#будни

Глаза скользят по магистралям таблиц. Цифры скачут по диаграммам и графикам, разветвляются на дроби, ползут формулами по экрану, распадаются на цифры и буковки, закорючки, палочки и запятые, а потом на чистый код, код оживает картинками, бьется звуками, отдает вибрацией в пальцы, распадается бликами, rtx-лучами…

Сегодня я подумала, что метафора — это почти код к жизни. Нет?

В наушниках, пока пальцы стучат по клавиатуре, девочка звонким надорванным голосом читает стихи:

«Черный блюз

Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?
Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.
Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой.
А смысл жизни - так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.
Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.
Но еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.
Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.
Все идти и думать - когда, когда, у меня не осталось сил.
Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил.
Разве только врать себе "все не зря", когда будешь совсем стара.
И еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся - неодет.
И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет.
И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого - вовсе нож.
Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь.
Перебои с цикутой на острие пера.
Нет, еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Еще рано - еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.
Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей.
Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь.
Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять.
Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.
Да, еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.
Это ты все бегаешь и кричишь - но, ребята, это же - это страшное наебалово и абсурд.
Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей.
И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей.
Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра.
И поэтому тебе, девочка, не пора еще.
Вот поэтому тебе все еще не пора».

А как ваши дела?

#текст

Все не то чем кажется.

Все не то чем кажется. Все, не, то. Чем… чемк-чемк — чпок-чпок — чмок-чмонк…

Крошечные, желтые, резиновые сапожки шлепают по сизым лужам. Белые, пушистые как одуванчики локоны торчат из под синей шапочки. Молодая женщина в бежевом пальто держит сына за руку. Поглядывает на сдвинутые брови мужа, на его стиснутые скулы.
— Ну, давайте! Давайте! Пошустрее.
Он уже уселся, завел машину, барабанит пальцами по рулю.

Она засуетилась, отпустила руку сына, открыла дверь сияющей как леденец красной машины, трясущими руками расправила ремни на детском кресле, повернулась к сыну, но он уже отошел и вылавливает крошечной ручкой из лужи желтый кленовый лист.

Она тихо выдыхает, плечи подскакивают и опускаются под пальто, шагает к сыну, наклоняется, воркует ему:
— Листик нашел, молодец! Поехали нам пора…

Мальчик улыбается, победоносно сжимает в ладошке желтый, лучистый трофей. Мать ловко подхватывает сына, несет к машине, сажает в кресло, пристегивает ремни. Серая жижа со дна лужи, ползет по желтым сапожкам, оставляет узоры, капает на тканевые коврики машины с белой вышивкой: тонкий обод с тремя лучами, сходящимися в центре. Усаживается рядом, закрывает дверь, шумно выдыхает. Муж включает зажигание, мотор урчит — поехали.

Она расстегивает пальто, смотрит как сын положил листок на колени и ласково поглаживает, как котенка. Звонит телефон, муж включает громкую связь. Восемь цифр на экране перекрыли зеленую жилу маршрута, с красными рубцами пробок.
— Да, да… — отвечает торопливо, голос тягучий, сладко-приторный, сиропный.
— Ну, что Диман, мы тебя ждем, ты скоро? — накрахмаленный, бойкий мужской голос.
— Да, да, скоро. Сейчас семейство домой закину и метнусь к вам. Еще минут пятнадцать. — голос мужа журчит, но брови сдвинуты, скулы зажаты.
— Оки! Ждемс!

Молодая женщина заглядывает в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд, угадать настроение мужа. Ловит. Острый, сосредоточенный взгляд перескакивает с нее на ребенка.

— Ну, что такое? Почему опять все в грязи? — он морщится будто от кислого вкуса, голос трескучий.

Она следует за его взглядом. Малыш вертит листок в правой руке, смотрит в окно, качает ножками в кресле, серая жижица с сапог разлетелась по сиденью впереди, расползлась по синему детскому креслу.

— Ну, что, ты Дим? Все отмоется… — ее голос дрожит, она тянется к сумке, роется в поиске влажных салфеток, находит, открывает упаковку, трет сиденье. Снова заглядывает в окно заднего вида. Он продолжает морщиться, руки уверенно крутят руль, подбородок вскинут вверх, взгляд следит за дорогой. Ловит ее натужную улыбку, хмыкает, еще больше морщиться. Отчего-то вспоминает дрожащий голос матери, отчитывающий его за порванную школьную форму, и ее натужную улыбку предвещающую скорую бурю из слез и обвинений.

Машина тормозит на перекрестке. Справа в окне вывеска магазина оптики: мультяшная сова в очках на логотипе смотрим к ним в салон.
— Мама-мама! Сова! Ух-ух!
— Да, ух-ух, сова! — она смеется, сын улыбается.
— Совы не тем чем кажутся, сынок — говорит мужчина тихо, не оборачиваясь.

На нее накатывает волна жара, в горле что-то царапается, как яблочная пленка с косточки.
— Кх-кх.
Она стягивает шарф с шеи, старается делать глубокие вдохи и выдохи. Повторяет себе словно мантру: «он устал, он работает, он столько работает для нас, у нас столько всего есть, мы счастливчики». Находит в сумке бутылку воды, делает глоток, успокаивается. Ее взгляд скользит по его напряженной шее, по чуть побелевшим пальцам на руле. Она вспоминает скрипучий голос бабушки: «Ох, и повезло же тебе с мужем, чертовка! Не пьющий, работящий! Возит тебя как королеву в карете».

Машина резко затормозила. Приехали. Она смотрит на сына. Малыш нахохлился, сжал кулачки — из правого торчит погрустневший измятый желтый лист.

— Поможешь мне занести кресло? Я его почищу… — она старается говорить ровно, но голос спотыкается о края слов.
— Ох, конечно! Давай только без драмы.
Глушит мотор, выходит из машины, обходит ее справа, открывает заднюю дверь со стороны детского кресла, начинает расстегивать ремни. Мальчик начинает хныкать, трет кулачком лоб, синяя шапочка падает на мокрый асфальт.

— Ну, что такое, опять…
Пока мужчина поднимает шапку, женщина уже отстегнула ребенка, вытащила из кресла, поставила рядом, взяла за руку, гладит по пушистым белым кудряшкам.

— Тише, тише, сейчас пойдем домой, покормим нашего Барсика и сами будет обедать.
Малыш продолжает кукситься, топает сапожками по асфальту, серые капли луж оседают на ее бежевое пальто. Дима выдрал кресло из машины, захлопнул дверь и направился к подъезду. Пилик-пилик — поприветствовал их домофон. Лифт ждал внизу и приветливо распахнул двери.

Они вышли на своем этаже, Дима полез в карман куртки за ключами, они выскользнули из рук у самой двери квартиры и ударились о гранитный пол. Подъезд заполнился перезвоном, гулкий «дон» от большого ключа с зазубринами, звонкий «дзынь» от плоского ключа к нижнему замку, тонкий «пильк» от шайбочки для домофона. Дон-дзын-пильк-диньк-плик-тиньк — отозвался эхом подъезд. Она услышала в этом звоне тревожный звук бьющего стекла, он гнетущий сигнал спешки, а малыш переклич колокольчика: донг-донг-дзынь-дзынь-пилик-пилик. Ребенок рассмеялся, детский смех раскатился по подъезду, как горсть стеклянных бусин, зазвенел, закружился.

Дима нагнулся за ключами и потряс ими в воздухе, озорно поглядывая на жену. Дзынь-динь-пилик-лик. Дзеленьк-дзеленьк — отозвался эхом подъезд. Это звук не был похож ни на стекло, ни на сигнал, а напоминал перезвон бокалов за праздничным столом или звяканье вилок на воскресном завтраке. Малыш снова рассмеялся. Смех смешался с перезвоном, обнял их всех и по свойски ввалился в прихожую первым, как только Дима открыл дверь. Пока молодая женщина с улыбкой снимала с мальчишки желтые резиновые сапоги, он размахивал пожульканным коричневато-желтым листом и припевал: диньг-донг-диньг-донг.

Все не то, чем кажется. Все?

#зарисовка
#портретысостояний

Плечи дышат жаром, под нейлоновой курткой. Мелкий дождь холодит щеки, нос, скулы, лоб. Ветер лезет за шиворот и в капюшон, облизывает уши, треплет пряди, щекочет шею. Деревня пахнет березовыми дровами, печным дымом, палой листвой, дизелем от трактора…

Я иду. Ноги несут меня в сторону холмов, мимо детской площадки с неловко высаженными елками: каждая третья уже пожелтела, каждая вторая, каждая. Кажется чем дальше от центра посёлка, тем более уставшие были агрономы: повредили корни, забыли дренаж или ленились капать глубже? Первый. Второй. Третий съезд по кольцу. Широкая дорога расчерчена прижатой колесами травой — кратчайший путь к холмам.

Сверну, чтобы немного заблудится. Пробираться сквозь высокий сухостой, слушать как он скребется о куртку и джинсы, смахивать навязчивые липучки репейников, хрустеть подошвами сапог о стареющий, вспученный подорожник…

Ветер играет с листвой, треплет березы, тополя, рябину… Покраснела. Листья еще крепко держаться, вцепились из последних сил в ветки, сопротивляются, стараются, скрипят, сцепляются сухими кончиками друг об друга. Холмы поют шершавую, прощальную, осеннюю песню. Она звучит как колыбельная: шорохи, шелест, треск сухих веток, глухие вздохи крон, хриплая перекличка ворон. Шуршание тягучее, гулкое, обреченное. Я сажусь на валежник, он издает короткий стон. Прислоняюсь головой к стволу тополя. Слышу как гудит древесный сок, густеет, подвывая.

Вспоминаю голос подруги из детства. Когда мы шли домой из школы через осенний парк, стараясь ступать вплотную к поребрику, чтобы желтая листва хрустела под ботинками, она любила напевать:

В полях, под снегом и дождем,
Мой милый друг,
Мой бедный друг,
Тебя укрыл бы я плащом
От зимних вьюг,
От зимних вьюг.

А если мука суждена
Тебе судьбой,
Тебе судьбой,
Готов я скорбь твою до дна
Делить с тобой,
Делить с тобой.

Пускай сойду я в мрачный дол,
Где ночь кругом,
Где тьма кругом, -
Во тьме я солнце бы нашел
С тобой вдвоем,
С тобой вдвоем.

И если б дали мне в удел
Весь шар земной,
Весь шар земной,
С каким бы счастьем я владел
Тобой одной,
Тобой одной.

Я думаю, это ведь песня о романтической любви? О союзе и близости? Или о смерти? О конце или начале? А есть ли разница? А кто это написал? Чей стих? Не помню…

Кххххххх—ххххррркккк. Перебивает мои мысли шевеление в траве. Плечи вскидывают шею, шея поговачивает голову, глаза ищут в листве. Кто? Встаю. Трава хлопая взлетает кусками вверх. Птицы. Стая. Кажется это утки. Перелетные или оседлые?

Пока мои ноги шагают в сторону дома, над головой сгущаются тучи. Ветер усиливается. Небо рвется на клочья, оперяется. Проходя вдоль кольца замечаю, как в груди сверлом кружится спираль, горит за ребрами. В голове вихрятся строчки Цветаевой.

Рас-стояние: версты, мили…
Рас-стояние: версты, мили…
Нас рас — ставили, рас — садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: версты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это — сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассорили — рассорили,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас как орлов —
Заговорщиков: версты, дали…
Не расстроили — растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас как сирот.
Который уж, ну который — март?!
Разбили нас — как колоду карт!

А ведь тогда в детстве, когда эти строчки в голове отвлекали меня от спазмов в плечах из-за тяжелого ранца с учебниками, все эти драмы казались такими романтичными. Казались. Тогда. Все не то чем кажется, эх…

Подходя к дому, я достаю ключ от калитки, чувствую запах стали, сырого песка, дизеля, резины, аэропорта. В стуке дождя по черепице мне чудиться вой большого города, треск огней на строительных кранах, ладони горячие, ветер кажется сухим, пустынным….