#зарисовка
#еда

Crema catalana

Зал ресторана звенит бокалами, скребет ножами и вилками по тарелкам, переливается голосами, взрывается смехом и скрипом стульев. Официант — бесшумная тень — появляется из-за правого плеча. Ставит передо мной плоскую треугольную тарелку, с круглой креманкой в центре. Крошечная не больше ладони. «Рамекин» — слово вспыхивает в сознании, искриться. Перекатываю на языке его французскую тягучесть.

Разглядываю десерт. На золотистой корке уютно улеглись две половинки крупной клубники, укрылись изумрудным одеялом из мяты. Беру ложку. Карамельная корка трескается со звоном. Мне чудиться золотистое мерцание уличных гирлянд на площади Мадрида, треск электричества в качающихся над головой лампочках, звон каблучков по брусчатке. Густой сливочно-лимонный запах, обволакивает меня, словно порывы теплого южного ветра. Я почти слышу как шуршат скатерти и салфетки на уличных столах, почти чувствую как юбка щекочет мне голени, как забившийся в туфли песок царапает пальцы и пятки.

Подношу ложку к губам. По языку растекается бархатистая сладость. Молочная прохлада, расходиться по небу теплым привкусом ванили и лимонной горчинкой. Осколки карамели хрустят, тают оставляя солоноватый привкус. Контраст хрупкости и нежности, сливочности и горечи, напоминает мне эклектику Испанских городов: площади пахнут морем и апельсиновыми деревьями, а переулки сыростью и мхом. С каждой ложкой я все глубже проваливаюсь в воспоминание, вижу терракотовые крыши, слышу крики чаек, чувствую под пальцами шероховатость каменных стен.

Жмурюсь, как от солнца. Открываю глаза. Плечи расправляются, спина выпрямляется будто невидимая нить потянула вверх, вытягивает за позвонки из сутулой усталости. Смотрю в окно, косой серый дождь смягчился и побелел. Кладу в рот половинку клубники, острая кислота колит язык свежестью. Мякоть распадается на волокна, с едва уловимым хрустом семечек на зубах. Я улыбаюсь. Ловлю взгляд карих глаз официанта, смеющихся из под рыжей челки. Корка повседневности треснула, оставив на языке сладко-соленый привкус жизни.

#фрагмент
#персонажи
#Алиса


— Послушай меня! Послушай! Это просто трата времени. Трата тебя!

Он трясет меня за плечи, так что я слышу как хрустит моя шея. Я чувствую как от копчика по позвоночнику расползается горячая волна, облизывает позвонки, оседает на лопатках.

— Эта твоя душная, философско-метафизическая литература! Тьфу!
Бросает мои плечи. Подскакивает к столу. Я слышу: листы бумаги рвутся со скрипом, как кожа от ножа. Огненные шнуры поднимаются по шее, стягивают мне скулы, искры вылетают из горла криком.

— Стой!
Я рычу, бросаюсь ему на спину, сжимаю коленями его ребра, кусаю за шею слева. Я чувствую как по небу растекается густая соленая кровь.

— Сука!
Он скидывает меня со своей спины. Я падаю. Чувствую, как сворачивает мое тело, чтобы сберечь голову, шею и копчик. Он придавливает меня к полу, жмет ладонями на ребра, его бедра сжимают мои.

Шепчет:
— Тише-тише, ты че сдурела?

Я скалюсь ему в лицо, облизывая зубы. Чувствуя соленый привкус на кончике языка, почти мой голос хрипло смеется.

— Да! Пошел ты! Слезай с меня!

— Тише-тише, — он аккуратно встает, держит ладони у меня на виду.

Я поднимаюсь. Позвоночника нет — вместо него горячий расскаленный прут, он прожигает меня изнутри, по костям и жилам течет ядовитая лава, стягивает пальцы в кулаки, бьется в горле сладким вожделением отомстить. Мои глаза скользят по кабинету: в серой сумке складной нож, в столе — с клыком медведя, среди карандашей на столе — канцелярский. Этот ближе всего. Я встаю. Один шаг, один шаг, разворот и один шаг.

Он отходит к выходу из комнаты, примается спиной к стене, уперается лбом в дверной косяк. Я разворачиваюсь к столу. Он у меня за спиной. Один шаг, протянуть руку, схватить нож и прыгнуть на него… Один шаг.

— Я просто хочу… — запинается.
Я слышу как он поводил плечами, как сместил вес с одной ноги на другую.

У меня в голове стучат ритмом слова: шаг, наклон, вытянуть руку, сжать в левой ладони, поднести к груди, раскрыть, прыгнуть. Мои ноги делают шаг к столу.

— Я просто… Мне просто больно от того, что ты, с твоими талантами и ресурсами… хк-хк-хкм… Кажется сейчас самое время покрутить колеса истории. Кхххм… Ну, ты же все понимаешь... Черт! Да! Ты была права. Ты говорила. Я не слушал! Ну я мудак…

Я нагибаюсь, вытягиваю руку, ощущаю в своей пылающей ладони прохладную пластиковую полоску. Подушечка большого пальца нащупала ребристый край. Меня пробирает волна дрожи, расходится сладостной немотой по плечам, ключицам, сворачивается теплой спиралью в животе. Я облизываю губы, чувствую металлический привкус на языке и небе. По шее, плечам, рукам разбегаются паучьими лапками мурашки. Большой палец надавливает на прохладную ребристую поверхность и скользит вверх. Я слышу как стонет лезвие, как мои горячие руки прижимают нож к груди, я слышу как вибрирует металл в такт моему сердцу. Я разворачиваюсь к нему.

— Оу-оу-оу! Алиса! Это я! Это я! Посмотри на меня!
Он разводит руки в стороны и делает шаг ко мне. Я слышу, как мои губы шипят: ууууххххооодддииии.

Он замирает. Делает шаг назад. Внутри грудной клетки будто лопается шарик с кипятком, мои ребра расходятся от резкого вдоха и выдоха. Почти мой голос произносит:
— Для тебя. Я. Алиса Владимировна.

Он замирает, и резко выдыхает, будто выплевывает воздух. Его плечи падают вниз. Разворачивается, выходит из комнаты, застывает в одном шаге. Делает глубокий вдох — плечи подскакивают и опадают, по спине скользит волна, куртка хрустит.

Глухо, почти по слогам проговаривает:
— Я все понял. Алиса Владимирова, посмотрите, пожалуйста, бумаги… просто посмотрите. Мне нужна ваша помощь. Я буду ждать….

Я слышу, как он идет по коридору, как хлопнула входная дверь, как залаяли собаки в вольере. Смотрю в окно. Вижу как вспыхнул поселок огнями его машины. Слышу как заревел двигатель, как дворники слизали снег со стекла, как колеса пережевали мокрый февральский снег, вырулили на дорогу, зашуршали по асфальту.

Я все еще слышу, как вибрирует лезвие в такт моего сердца. Чувствую как мои остывающие ладони, держат горячий пластик…

#зарисовка
#еда
#отбиваемаппетит
#из_утробы_литмастерской


Осторожно! Лучше не читать до или во время еды 🙃
Но, может помочь отказаться от ночного перекуса )

Мои руки крепко держат руль. Старенькую BMW все время клонит вправо, в сторону обочины, видимо сход-развал не откалиброван, или рулевая износилась…

Тык-тык-тык-тык, стыки дорожного полотна, отбивают мерный ритм. Ограничение скорости не меньше 120 на правой полосе шоссе. Плечи ноют, шея затекла. Почти приехали.

Сарагоса встречает нас ураганным ветром. Кипарисы гнуться к земле, закатные тени чертят причудливые узоры на пустынных улицах. В окнах дрожат огненные всполохи уходящего солнца.

Припарковались, затащили чемоданы в отель, разбрелись по номерам, помылись, передохнули. Подруги — Марина и Маша — стучат нам в номер.

— Ветер вроде стих! Пойдемте уже на поиски пищи!
— И сангрии!
— Да! Да!

Под ногами хрустят желтые листья каштанов. Улицы пусты. Не сезон, да и туристы тут редкость. О! Столы на улице, красно-белые скатерти, точно какой-то ресторанчик.

— Сядем тут?
— Давайте!

Меню не похоже на привычное туристическое. Всё на каталонском. Мы ищем знакомые слова.

— Sangría!
— Да, это понятно! Возьмем графин.
— Рaella mixta?
— Пойдет!
— Fish and chlips!
— Отлично! Англицизмы везде!
— Аngulas?
— Что это?
— Наверное какая-то рыба. Давайте возьмем.

К нам подходит молодая улыбчивая девушка:
— Hola! Cómo estás? Estás listo para hacer tu pedido?
— Ноla!
Марина тычем пальцем в меню. Официантка что-то воркует в ответ и уходит.

Почти сразу приносят четыре стакана — высокие, из тяжелого стекла в рубчик. Большую плетенную корзину с пружинистым свежим хлебом, нарезанным ломтями. Тарелку разноцветных оливок: маленькие бурые, вытянутые зеленые и крупные немного сморщенные оранжевые. Бутыль оливкового масла, бальзамический соус, четыре тяжелые керамические тарелки и пухлый вспотевший от льда график. В кроваво-красном вине плавают кусочки апельсина и дольки яблок, пузырьки газировка пляшут вместе с фруктами. Муж разливает нам в стаканы сангрию. После трех жадных глотков, усталость сползает с плеч, оседает вязкой тяжестью в бедрах…

Нам несут еду. Большая чугунная сковородка шкварчит, источает запахи: чеснока, петрушки, пропитанного маслом риса и зажаренной курицы. А вот и тарелка с кусками рыбы в кляре и картофелем фри. И еще одно блюдо. Улыбчивая девушка ставит на стол кастрюльку-горшок и уходит. Марина снимает крышку.

— Что это за кошмар? Фу! — муж брезгливо морщится.

Мы видим белые, блестящие от прозрачного соуса глисты. Я роюсь в сумке в поиске телефона.

— Аngulas — это мальки речных угрей!

Марина с любопытство наклоняется к блюду.

— Пахнет уксусом и чесноком! Я попробую.

Она берет пальцами из тарелки длинную как макаронина живность. Кажется она извивается у нее в пальцах. Подносит к лицу, кладет в рот, жует задумчиво.
— Вкусненько!

— Фу! Как можно? Смотреть на это даже противно. Уберите. — муж накрывает кастрюльку крышкой.

— Я тоже не буду — бубнит Маша, засунув нос в стакан с сангрией. Отворачивается. Накладывает себе паэлью на тарелку.

— А ты?
Марина смотрит на меня. В её карих глазах пляшут озорные огоньки, пухлые губы в масле от оливок ухмыляются.

— Разве тебе не интересно? Правда вкусно!

Она снова открывает крышку. Я вижу плоских червеобразных существ. Они напоминают мне о паразитах, которых показывали на уроке биологии. За запахом уксуса и чеснока, скрывается какой-то болотный душок. Когда Марина зачерпывает вилкой очередную порцию, тонкие тельца свисают с краев, как грязные нити. Я сглатываю, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Наливаю себе еще сангрии в стакан, выпиваю залпом. Ледяная фруктовая сладость прокатывается по горлу, разжигает огонь любопытства, вырывается смехом.

— Ну, хорошо! Попробую.

Я отгоняю ассоциации, беру руками одного угря. Его белое тельце немного пружинистое на ощупь. Я отвожу взгляд от кастрюли, смотрю на золотистые столбики картофеля. Кладу в рот. Язык обжигает уксусной кислинкой, при первом укусе чувствуется легкое сопротивление, угорь упругий, но мягкий внутри. К сладковато-соленый привкусу, похожему на кальмара добавляется нотка обжаренного чеснока, оставляя ореховое послевкусие.

— Ну? — Марина смотрит на меня, отправляя в рот очередную порцию червей, усадив на вилку кусочек перца чили.

— И правда не плохо.

— Фу! Сумасшедшие! — смеется муж, похрустывая картофелем фри.

#зарисовка
#из_утробы_литмастерской


Звон посуды, треск и переливы голосов. Музыка воет из колонок. Свет пляшет по залу в психоделическом танце, разбегается по стенам цветными всполохами. Огромная хрустальная люстра над моей головой раскачивается, как гроб. Во рту сухо, я не чувствую ног, все перед глазами плывет, я сжимаю в руке папку, держусь за нее.

Шаг. Еще. Я на кафедре. Щелчок. Музыка глохнет. На проекторе логотип. Я смотрю на красную папку, раскрываю. На белых листах скачут буквы. Бьются друг об друга в ритме моего сердца. Я смотрю в зал. Столы с белыми скатертями, мужчины в рубашках, женщины в платьях: красное, золотое, в паетках черное, зеленое… Между рядами, пингвинами качаются официанты. Двести пятьдесят пар глаз колят мои ключицы. Ровно двести пятьдесят, плюс восемнадцать официантов, два хостеса, три админа. Перед глазами всплывает карта рассадки, я смотрю на двенадцатый стол слева.

Ловлю его блестящий холодный взгляд. Он кивает. Внутри меня что-то трескается, гул в ушах заглушает стук сердца и почти мой голос произносит в микрофон: Итак! Главное событие вечера…

Почти мой голос скачет по залу, щекочет гостей до истерического смеха, сжимает сердце уколами адреналина, подбадривает, обещает. Почти мой, металический голос вибрирует в воздухе, набирает громкость. Последний слайд. Слышу грохот аплодисментов. Мои глаза скользят по залу, я вижу карамельную патоку из людей, не различаю лиц. Киваю.

Внутри меня непривычно тихо и спокойно. Я выхожу из-за трибуны, из зала, по лестнице, в хол, из здания. На воздух. Снежинки медленно кружатся, дыхание ровное, руки теплые…. Так странно. Воздух будто дрожит, а внутри тишина.

Я думаю, это был мой голос?

#будни

Удивительное небо сегодня

#лирика

Взрослые – это нелюбознательные когда.
Переработанная руда.
Это не я глупа-молода-горда,
Это вы
не даете себе труда.

Назидательность легкая, ну, презрительная ленца.
Это не я напыщенная овца,
Это вас ломает дочитывать
до конца.

Потому что я реагент, вызываю жжение.
Напряжение,
Легкое кожное раздражение;
Я свидетельство вашего поражения,
вашей нарастающей пустоты.

Если она говорит – а кому-то плачется,
Легче сразу крикнуть, что плагиатчица,
Чем представить, что просто живей,
чем ты.

Я-то что, я себе взрослею да перелиниваю.
Заполняю пустую головку глиняную,
И все гну свою линию,
гну свою линию,
металлическую дугу.

Я же вовсе не про хотеться да обжиматься,
Абсолютно не про кокетство, не про жеманство,
Не про самоедство, не про шаманство –
Даже видеть этого не могу.

Я занимаюсь рифмованным джиу-джитсу.
Я ношу мужские парфюмы, мужские майки, мужские джинсы,
И похоже, что никому со мной не ужиться,
Мне и так-то много себя самой.

Потому что врагам простые ребята скальды
На любом расстоянии от кости отделяют скальпы,
Так что ты себя там не распускал бы,
Чтобы мне тут сниться, хороший мой.

В.П.

#будни

Июльские закаты в Сибири.

#будни

Глаза скользят по магистралям таблиц. Цифры скачут по диаграммам и графикам, разветвляются на дроби, ползут формулами по экрану, распадаются на цифры и буковки, закорючки, палочки и запятые, а потом на чистый код, код оживает картинками, бьется звуками, отдает вибрацией в пальцы, распадается бликами, rtx-лучами…

Сегодня я подумала, что метафора — это почти код к жизни. Нет?

В наушниках, пока пальцы стучат по клавиатуре, девочка звонким надорванным голосом читает стихи:

«Черный блюз

Чего они все хотят от тебя, присяжные с мониторами вместо лиц?
Чего-то такого экстренного и важного, эффектного самострела в режиме блиц.
Чего-то такого веского и хорошего, с доставкой на дом, с резной тесьмой.
А смысл жизни - так ты не трожь его, вот чаевые, ступай домой.
Вот и прикрикивают издатели да изводят редактора.
Но еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Страшно достает быть одной и той же собой, в этих заданностях тупых.
Быть одной из вскормленных на убой, бесконечных брейгелевских слепых.
Все идти и думать - когда, когда, у меня не осталось сил.
Мама, для чего ты меня сюда, ведь никто тебя не просил.
Разве только врать себе "все не зря", когда будешь совсем стара.
И еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Что за климат, Господи, не трави, как ни кутайся - неодет.
И у каждого третьего столько смерти в крови, что давно к ней иммунитет.
И у каждого пятого для тебя ледяной смешок, а у сотого - вовсе нож.
Приходи домой, натяни на башку мешок и сиди, пока не уснешь.
Перебои с цикутой на острие пера.
Нет, еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Еще рано - еще так многое по плечу, не взяла кредитов, не родила детей.
Не наелась дерьма по самое не хочу, не устала любить людей.
Еще кто-то тебе готовит бухло и снедь, открывает дверь, отдувает прядь.
Поскулишь потом, когда будет за что краснеть, когда выслужишь, что терять.
Когда станет понятно, что безнадежно искать от добра добра.
Да, еще не пора, моя девочка.
Все еще не пора.

Остальные-то как-то учатся спать на ветоши, и безропотно жрать из рук, и сбиваться в гурт.
Это ты все бегаешь и кричишь - но, ребята, это же - это страшное наебалово и абсурд.
Правда, братцы, вам рассказали же, в вас же силища для прекрасных, больших вещей.
И надеешься доораться сквозь эти залежи, все эти хранилища подгнивающих овощей.
Это ты мала потому что, злость в тебе распирающая. Типа, все по-другому с нынешнего утра.
И поэтому тебе, девочка, не пора еще.
Вот поэтому тебе все еще не пора».

А как ваши дела?

#текст

Все не то чем кажется.

Все не то чем кажется. Все, не, то. Чем… чемк-чемк — чпок-чпок — чмок-чмонк…

Крошечные, желтые, резиновые сапожки шлепают по сизым лужам. Белые, пушистые как одуванчики локоны торчат из под синей шапочки. Молодая женщина в бежевом пальто держит сына за руку. Поглядывает на сдвинутые брови мужа, на его стиснутые скулы.
— Ну, давайте! Давайте! Пошустрее.
Он уже уселся, завел машину, барабанит пальцами по рулю.

Она засуетилась, отпустила руку сына, открыла дверь сияющей как леденец красной машины, трясущими руками расправила ремни на детском кресле, повернулась к сыну, но он уже отошел и вылавливает крошечной ручкой из лужи желтый кленовый лист.

Она тихо выдыхает, плечи подскакивают и опускаются под пальто, шагает к сыну, наклоняется, воркует ему:
— Листик нашел, молодец! Поехали нам пора…

Мальчик улыбается, победоносно сжимает в ладошке желтый, лучистый трофей. Мать ловко подхватывает сына, несет к машине, сажает в кресло, пристегивает ремни. Серая жижа со дна лужи, ползет по желтым сапожкам, оставляет узоры, капает на тканевые коврики машины с белой вышивкой: тонкий обод с тремя лучами, сходящимися в центре. Усаживается рядом, закрывает дверь, шумно выдыхает. Муж включает зажигание, мотор урчит — поехали.

Она расстегивает пальто, смотрит как сын положил листок на колени и ласково поглаживает, как котенка. Звонит телефон, муж включает громкую связь. Восемь цифр на экране перекрыли зеленую жилу маршрута, с красными рубцами пробок.
— Да, да… — отвечает торопливо, голос тягучий, сладко-приторный, сиропный.
— Ну, что Диман, мы тебя ждем, ты скоро? — накрахмаленный, бойкий мужской голос.
— Да, да, скоро. Сейчас семейство домой закину и метнусь к вам. Еще минут пятнадцать. — голос мужа журчит, но брови сдвинуты, скулы зажаты.
— Оки! Ждемс!

Молодая женщина заглядывает в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд, угадать настроение мужа. Ловит. Острый, сосредоточенный взгляд перескакивает с нее на ребенка.

— Ну, что такое? Почему опять все в грязи? — он морщится будто от кислого вкуса, голос трескучий.

Она следует за его взглядом. Малыш вертит листок в правой руке, смотрит в окно, качает ножками в кресле, серая жижица с сапог разлетелась по сиденью впереди, расползлась по синему детскому креслу.

— Ну, что, ты Дим? Все отмоется… — ее голос дрожит, она тянется к сумке, роется в поиске влажных салфеток, находит, открывает упаковку, трет сиденье. Снова заглядывает в окно заднего вида. Он продолжает морщиться, руки уверенно крутят руль, подбородок вскинут вверх, взгляд следит за дорогой. Ловит ее натужную улыбку, хмыкает, еще больше морщиться. Отчего-то вспоминает дрожащий голос матери, отчитывающий его за порванную школьную форму, и ее натужную улыбку предвещающую скорую бурю из слез и обвинений.

Машина тормозит на перекрестке. Справа в окне вывеска магазина оптики: мультяшная сова в очках на логотипе смотрим к ним в салон.
— Мама-мама! Сова! Ух-ух!
— Да, ух-ух, сова! — она смеется, сын улыбается.
— Совы не тем чем кажутся, сынок — говорит мужчина тихо, не оборачиваясь.

На нее накатывает волна жара, в горле что-то царапается, как яблочная пленка с косточки.
— Кх-кх.
Она стягивает шарф с шеи, старается делать глубокие вдохи и выдохи. Повторяет себе словно мантру: «он устал, он работает, он столько работает для нас, у нас столько всего есть, мы счастливчики». Находит в сумке бутылку воды, делает глоток, успокаивается. Ее взгляд скользит по его напряженной шее, по чуть побелевшим пальцам на руле. Она вспоминает скрипучий голос бабушки: «Ох, и повезло же тебе с мужем, чертовка! Не пьющий, работящий! Возит тебя как королеву в карете».

Машина резко затормозила. Приехали. Она смотрит на сына. Малыш нахохлился, сжал кулачки — из правого торчит погрустневший измятый желтый лист.