#хроники

Начинаю второй курс по стилю. Два недописанных рассказа и два больших, черт, слишком больших, текста.

Два практикума: один на экваторе, второй на горизонте. Постоянные вкладки с таблицами и методическими материалами — четыре.
Два проекта: в одном буксую, второй идет ритмично, щедр на бонусы и благодарности.

Планирую быть в Питере в конце июля на недельку: заблудиться на Петроградке, поужинать с видом на Исаакий, выпить красного на Рубенштейна…

Выыыыдох — Вдоох!

P.S.
С радостью приму советы, в какой джаз бар с живой музыкой стоит сходить в Петербурге.

#побочкиоткурсапостилю
#домашки

Неотправленные письма
 
Ты спрашиваешь, как мне пишется? Ох, милая... Оно пишется по мне, проходит невидимым катком по плечам и спине, кожа натягивается и скрипит, кости хрипят от давления, мне кажется, ребра крошатся там внутри по чуть-чуть, особенно четвертое слева...
 
Оно пишется через меня. Заползает в меня с запахом тухлой тупости, с рабочей встречи. Я вляпываюсь в склизкую трусость, объясняя очередному недотепе, что и как делать, выдыхаю, улыбаюсь, стараюсь говорить тише и медленнее, слова скрипят на зубах ложью, но я держусь. Рабочие чатики пестрят испачканными оправданиями, сообщениями.
 
Я терплю объятия, пропитанные шершавой добротой, скрывающей корыстные мотивы, у меня от них зуд и раздражение на предплечьях и пояснице. Но ничего…

Я смотрю на своего босса и вижу, что он заглотил крючок надежды, и теперь будет упорствовать, пока вся жизнь не вытечет у него через жабры. Я слышу жидкие, писклявые голоса повсюду: на собрания, в голосовых сообщениях, в рекламных и информационных роликах, в ресторанах, парикмахерской, на улице — они все пытаюсь впихнуть друг в друга свои смыслы — на сухую.
 
Я терплю до тех пор, пока мой смех не становится кислотно-зеленым, ядовитым, от его испарений у меня разъедает губы и десна. И я перестаю есть.
 
И если не сесть писать в эту ночь — наутро я просыпаюсь с чувством протухшего вожделения. Злость скребется в костях, по венам течет забродившая радость, страх стекает в почки.
 
И я сажусь писать. Куда деваться? Перевязываю тесемкой предложений эти бесплотные идеи и ошметки софистики. Складываю в кучки объедки тепла и любви, брошенные через плечо. Иногда мне кажется, что я кормлю какого-то зверя, который ест буквы… Помнишь, как в той песне…
 
Пишу. Пишу. Пишу. Пока очень плохо выходит. Усталость ложится со мной рядом, смотрит на меня круглыми черными глазками, тыкается холодным носом в голень: пора гулять. Иду, тело кутается в порывы летнего ветра. Тут такое небо, каждый день разное... Сегодня видела: на детской площадке, валяется забытая на лавке вера, перепачкана кровью надежды и спермой правоты — пахнет жидкой кошкой.

Границ нет, меня нет. Есть оголенный нерв, волокна которого состоят из картинок и слов. Вкусов почти не чувствую. Ем редко, грущу часто. А как ты? Как там твои краски, какая нынче палитра? Как твои острые кисти, густые чернила, злятся белые хосты?

#текст
#домашки
#побочкаоткурсапостилю


Снова утро. Минуты вибрируют на прикроватной тумбочке. Чертов будильник!
Сбрасываю белое облако — шуршит, бреду в душ, вентиль на горячее — шипит, льется на голову, стекает по волосам. Вернулась. Проснулась. Минуты кап-кап. Открываю гардероб — выбрать шкуру. Висят в ряд.
 
Черный панцирь: холодит кожу, держит спину прямой, сдавливает плечи, тесный в груди, не позволяет глубоко дышать. Жесткий, натирает всегда до крови. Зубы в нем все время сжаты: скулы становятся острыми, слова хлесткими, смех едким, пальцы холодными. + 100 к силе. + 20 к интеллекту. Не сегодня.
 
Голое платье: вытягивает позвоночник, тяжестью плетеного хлопка, щекочет бедра рваным подолом, сливается с кожей, обнажает солнцу, ветру, взгляду. Ресницы в нем становятся тяжелыми, скулы горячими, голени острыми от каблуков. + 100 к чувственности. — 20 от интеллекта. — 40 от силы. Не сегодня.
 
Серое облако с капюшоном — мое любимое. Скрывает все. Ни тела, ни лица. Каждый видит что хочет: девочку, девушку, женщину, суку, каждый слышит что хочет: шепот, шорох, голос, песню, слово, всхлип, вскрик, рык. + 50 к интеллекту. + 20 к чувственности. + 30 к силе.
 
К черту! Не хочу. Закрываю гардероб. Выхожу из спальни: коридор, кухня, выхожу из дома. Села на террасу.
 
Над головой скользят ватные шарики. Ну что за штамп! Клик. О! Теперь все небо в перьях. Клик. Ползут по горизонту, извиваются змеями розовые облака. Вот! Отлично. Теперь это кажется почти реальностью. Почти. Чувствую ягодицами, бедрами, стопами деревянный настил веранды и ступеней: шершавый, теплый от солнца, твердый, упругий.
 
Волосы треплет ветер, бьет по губам, солнце жжет нос и лоб, щурюсь. Клик. По небу поползли тучи, покатились капли по стеклу, застучали, зазвенели, запрыгали. Разбиваются о разогретую кожу — вздрагиваю, по телу разбегаются мурашки, капли все крупнее и настойчивей, мурашки смывают струи воды. Дождь облизывает мое лицо, ключицы, ребра, бедра…Встаю. Шлепаю по мокрому дереву, вхожу в дом, за мной шаг в шаг, блестящие пятна. Мотнула головой, брызги с волос осели на кухонный стол. Почти реальность. Почти. Запахов и вкусов нет. Как бы эти рецепторы тоже загрузить сюда? Клик. Чернота. Клик. Черные буквы бегут по белому экрану.

#текст
#побочкаоткурсапостилю

Стою недалеко от детской площадки, жду дочку, разглядываю шершавый угол многоэтажки.
Смотрю на часы. Без пятнадцати. Уже скоро. Надо прийти минута в минуту, чтобы избежать долгого разговора с бывшей и не напороться на упрек. Прячусь в тень от водостока. Душно. Дым душит — кашляю.
 
Она подошла ко мне, не заметил как. Джинсовый комбинезон на розовую футболку, на голове как рой соломенных змей — косички. Резинки: синие, розовые, фиолетовые, лет двенадцать — тринадцать. В руке скейт, лицо, растрепанное от жары.
 
— Дяденька, угостите сигареткой?
— Нет. Это вряд ли — смеюсь. — Дурная привычка, противная, и от этого умирают.
 
Нахмурилась, бросила скейт на пол, зажала его одним кроссовком — скейт вздыбился.
 
— Смерть. Смерть. Смерть. Что вы все её так боитесь? Я не понимаю…
 
Смотрит на меня исподлобья. Тушу окурок об угол дома, ищу глазами мусорку.
 
— Хм. Ну смерть — это не приятно.
— А жизнь всегда приятная? Разве?
 
Смотрю на часы. Без восьми.
 
— Нет, но жизнь — разная. А смерть одна на всех. Понимаешь?
— Нет.
— Можешь представить, что тебя не станет?
— Легко.
— И как ощущения?
— Говорю же, легко. — смотрит в ноги, заморгала часто.
 
Без пяти. Пора идти. Слышу всхлипывает. Ох… Закуриваю вторую. Протягиваю ей пачку и зажигалку.
 
— Держи. Но от этого легче не станет.
 
Вздрогнула. Вскинула на меня глаза — мокрые, карие. Смотрит то на меня, то на мой дар. Берет. Закуривает.
 
— А отчего станет?
— Хм… От побед. От творчества. От любви: только от своей, а не чужой. От удовольствий.
 
Сигарету держит неловко в правой, курит, не затягиваясь, протягивает мне пачку и зажигалку левой:
— Спасибо.
— Оставь на память. Мне пора дочку забирать. — машу в сторону детской площадки. Улыбаюсь. Оглянулась, прищурилась от солнца. Улыбнулась в ответ.
 
Иду. На часах уже три минуты седьмого. Черт.
 
«Старость боится смерти, молодость нет» — эти слова будто сами откуда-то возникли у меня на языке. Поворочил им во рту, чтобы подтвердить свой контроль — ткнул в нёбо, ощупал десна. Все в норме. Надо об этом подумать…
 
Смотрю на часы, стрелка доползла до шестой минуты. Подхожу к песочнице, вижу ее чумазое и счастливое лицо. Тоже увидела. Бежит ко мне со всех ног. Крепко прижалась, вцепилась в ногу. Повисла на джинсе, как маленькая обезьянка, визжит, радостно хлюпает носом. Нагибаюсь, хватаю её, поднимаю, прижимаю к себе.
 
Слышу скрипучий голос бывшей:
— Ну конечно, хоть на пять минут, но тебе надо опоздать. Точность не для художников, еще бы…
 
Молчу. Дышу солнцем в волосах дочки. Отпускаю с рук. Сажусь на корточки. Смотрю в светлое личико:
— Рад тебя видеть. Хочешь мороженого?
Она кивает и смеется.
— Сейчас пойдем.
Ее крошечная ладошка, влажная и в песке, в моей руке. Бывшая смотрит на меня с вызовом. Всё-таки напоролся…
 
— Не смог без опозданий?
— Не смог. Извини, если задержал. Мы пошли.
Улыбаюсь.
 
— Пойдем милая.
Мы уходим, дочка захлебывается словами и картинками прошедшего дня: «голубь», «краска», «мама сказала», «на площадке в углу мелом», «я буду ванильное или клубничное или с мятой или…»

учебный #текст

Неделя 2, день 5

Чирк. Чирк. Вдох. Вдох. Вдыхаю медленно: огонек всё глубже вгрызается в бумагу — ползет в мою сторону. Вызываю огонь на себя. Вдыхаю ещё раз, и пламя пробирается сквозь серый пепел, который свисает теперь серым безвольным хвостом.

Ящерица отбрасывает хвост. Через полминуты — еще один.

Похоже, один из моих божков — это бог табака. Много есть разных божков. У меня и других. Есть божок профессионального спорта: не менее жестокий к своим поклонникам, чем мой. Божок утренних пробежек. Спортзалов. Эти добрее, но мне нравятся меньше.

По большому счету, все боги одинаковы. Одни суровые, требовательные, но щедрые, другие глуповатые, но приятные. Одни могущественные, другие так себе. Бог денег. Бог политики. Бог войны. Бог религии... или их несколько?

Но по большому счету — все одинаковы. Что-то берут. Что-то отнимают. И вся твоя жизнь — медленное жертвоприношение богам, которых ты выбрал.

— У меня кончились сигареты, — говоришь ты.

— У меня одна. Выкурим на двоих?

Ты киваешь.

Чирк. Чирк. Вдох. Вдох. Вдыхаю медленно — вызываю огонь на себя, опять на себя.

Потом даю затянуться тебе, не выпуская из руки сигарету: ты вдыхаешь табачный дым у меня сквозь пальцы, и я чувствую подушечками кожу твоей щеки.

Все боги одинаковы, и каждый из них может быть богом любви.

#текст
#побочкаоткурсапостилю

Ночи, ночи. Две последние: в сон как на прогулку. Накрываюсь хрустким хлопком, с головой — проваливаюсь в туман. Растворяюсь в нем, протекаю сквозь влажную почву, просачиваюсь в гравий, прокатываюсь по белым корням молодых трав, выливаюсь на кротовые тропы, сгущаюсь, брожу под многоэтажками. Города гудят, хрипят ржаво. Шины шуршат над головой, тормоза визжат, асфалт дрожит. В деревнях да лесах тише, да не лучше. Степи злятся, горят, оседают пеплом на прожаренной земле визги, вой и хрипы зверей, птицы поют похоронные. Горы скрипят, вертра разгоняются, реки захлебываются, выходят за берега…

Просыпаюсь. В голове тихо, в желудке сыро как в погребе, дождь рябит прямыми линиями. Как помехи на старом телевизоре: ломанными, цветными зубцами колятся в голове бесформенные мысли. Старый телевизор, ты таких не видел, не застал уже…

Представь вспухший черный куб с мутным толстым стеклом, круглым переключателем сбоку, узкими щелями шипяшего динамика. Похож на пип-бой в Фалауте! Столько устройств и технологий, идеи и надежд переварило последнее двадцатилетие. Ненасытное, жадное начало века. Дождь все не утихает, расходиться, воздух густой, все гуще и гуще, кожа все время влажная, волосы пушаться, кудрявятся…

Отпуск :)

Рассвет в сиреневой пене…

#текст
 
— Ты кто?
— Никто.
— Я не вижу тебя…
— Потому что меня нет…
— Я слышу тебя… выходи!
 
Она вываливается из зеркала, запинается о столик, ударяется локтем о рамку. Из серых шорт торчат худые ноги, большой синяк на правом бедре бурый с жёлтыми подтёками, под левой коленкой ещё один, чуть меньше — лиловый. Споткнулась, ойкнула, плюхнулась на пол рядом с диваном. Упёрлась спиной в стену, обхватила руками острые колени, смотрит в окно. Рубаха криво застёгнута и вся в краске.

Лицо опухшее, зарёванное, в красных пятнах — почти моё лицо. Волосы растрёпаны — торчат, лоб расчерчен морщинами, хмурится, кусает ногти.
 
— Ты кто? — разглядываю её, кажется немного брезгливо…
 
Поворачивается, смотрит, прищурившись, кривит губы, всхлипывает:
 
— Опять двадцать пять? По новой этот же разговор? Серьёзно?
 
Голос писклявый, визгливый и мне не нравится её тон, мне сводит скулы… Отворачиваюсь, ищу зажигалку, ставлю чайник, включаю вытяжку, закуриваю…
 
— Ну, конечно, пассивно-агрессивное игнорирование, почему бы и нет? — снова всхлипнула.
 
Пытаюсь вспомнить, где и когда я её видела. Что был за разговор?
 
Вспоминаю…
Снег — манная крупа, мелкий, колючий, вихрится. Сосны покачиваются над головой, роняют белые комья себе под ноги. Курю. Пальцы дрожат, как всегда, но внутри непривычно тихо — все голоса замолчали, мысли улеглись по углам, чувства все вышли с кровью, слезами, потом… пусто. Лицо уже почти высохло — в отражении стекла на веранде я вижу её.
 
— Ну, ура! Неужели! — она встала и демонстративно мне кланяется. — Я ваше одиночество, ваше высочество!

Смотрит на меня надменно. Я уже почти бешусь. Закуриваю снова. Она проходит ближе.
 
— Что зубы стиснула? Утомилась от дружочков своих, которые тебе будни скрашивают? Утомилась всех спасать, беречь, чинить, лечить?
 
Берёт мои сигареты, закуривает:
 
— Ты же всё знаешь! Каждый твой хищник тебя разлюбит однажды и каждый твой котик тебе надоест или наоборот. Всё приходящее как волна… Ничто не реально и любая иллюзия может быть воплощена. Ничего нет и есть что угодно… Ну, кроме того, о чём ты так страстно мечтаешь: понимания — нет.
 
Затихла, морщиться какой-то своей мысли. Тянет слова, как резинку, полушёпотом:
— Я м-о-г-у придумать, ч-т-о у-г-о-д-н-о... А ты умеешь воплощать… Границ нет.
 
Меня бесит её менторский голос, будто она знает про меня лучше меня. Она выгибает спину, гнётся как ветка вправо и назад. А я чувствую, как во мне скрипят суставы, и ещё больше злюсь.

#рассказ

Мой новый рассказ — «Правила»
Иллюстрация от Midjourney.

Правила в их доме были просты:
до одиннадцати вечера быть дома
еда в холодильнике, если нет — готовьте
сладкое не есть без спроса
застилать постель
выносить мусор
раз в три дня уборка!

Эти шесть предложений были примагничены к холодильнику, уместились на половине листа из разлинованной тетради — неровным краем наверх. Кругленькие синие буквы висели на строчках, скатывались с них, подпрыгивали, к концу слова жались друг к другу и краю листа во втором и третьем правиле. Слово «уборка» было больше остальных, жирнее, глубже взгрызлось в бумагу.