Мерянская земля вновь преподносит археологические сюрпризы.

В Костромской области завершилась очередная экспедиция в Галичское приозерье. Её ежегодно проводит Костромская археологическая экспедиция и областное отделение Русского географического общества. Обнаружен новый памятник раннего железного века. И проведена разведка восточного склона  городища Унорож — финно-угорского предшественника средневекового Галича-Мерьского, которое является основным объектом исследования.

Источник: Россия 1 Кострома.

#археология #костромскаяобласть

​​📚8 СКАНДАЛЬНЫХ КНИГ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Есть иллюзия, что классика — это музейный экспонат: тронуть страшно, скучно, всё уже разобрано на цитаты для сочинений. На самом деле каждая из этих восьми книг в момент выхода переворачивала читателю сознание так резко, что власть, церковь или просто общественная мораль реагировали мгновенно и жёстко — тюрьмой, изгнанием, запретом или травлей автора.

1. Чернышевский, «Что делать?».
Роман, написанный в камере Петропавловской крепости и умудрившийся при этом воспитать целое поколение революционеров — включая молодого Ленина, который признавался, что книга «перепахала» его. Художественно это, честно говоря, слабый текст. Но именно бедность формы позволила идеологии просочиться прямо в кровь читателя, минуя эстетический иммунитет.

2. Набоков, «Лолита».
Роман-исповедь героя с разрушенной психикой, написанный настолько виртуозным языком, что критики полвека спорят: перед нами разоблачение насилия изнутри сознания преступника — или стиль настолько прекрасен, что подменяет собой моральную оценку? Несколько американских издательств отказались печатать рукопись из-за темы, и первый тираж вышел в Париже, в издательстве, специализировавшемся на книгах, которые нигде больше не брали.

3. Пастернак, «Доктор Живаго».
Нобелевская премия, от которой автора заставили отказаться. Книгу впервые издали в Италии, потому что на родине она считалась клеветой на революцию — хотя единственное «преступление» романа в том, что он показывает историю глазами частного человека, а не глазами класса.

4. Булгаков, «Мастер и Маргарита».
Знаменитая фраза «рукописи не горят» произносится в романе дьяволом Воландом — и звучит особенно горько, если знать, что сам Булгаков в 1930 году сжёг одну из ранних редакций текста в порыве отчаяния, а потом восстанавливал её по памяти. При жизни автора не опубликовали ни строчки; читатель увидел роман только в 1966–67 годах, спустя четверть века после смерти Булгакова — и в сильно урезанном цензурой виде.

5. Ерофеев, «Москва — Петушки».
Поэма в прозе про алкогольный маршрут электрички, которую называли то богохульством, то философским трактатом о русской душе. Много лет расходилась только в самиздате, размноженная на печатных машинках, — и лишь незадолго до смерти автора от рака гортани в 1990 году вышла в советской печати, урезанная и в скромном журнальном формате.

6. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ».
Книга, за которую автора выслали из страны и лишили гражданства. Сам Солженицын настаивал, что это не роман, а «опыт художественного исследования» — то есть документ, замаскированный под литературу именно потому, что прямая публицистика такого масштаба была немыслима.

7. Сорокин, «Норма».
Текст, построенный вокруг предельно физиологической и намеренно отталкивающей метафоры советского быта — читателя тошнит не от шок-контента как самоцели, а от узнавания системы в этом омерзении. Спустя годы после первой публикации активисты провластного молодёжного движения демонстративно уничтожали книги Сорокина на Театральной площади у Большого театра — редкий случай, когда литературная провокация получила буквальный, а не метафорический ответ.

8. Яхина, «Зулейха открывает глаза».
Роман о раскулачивании и ссылке, который часть читателей обвинила в «очернении» советской истории, а другая часть — в излишней мелодраматичности трагедии, слишком удобной для экранизации. Спор о том, кому вообще позволено писать о ГУЛАГе — жертве, потомку жертвы или просто талантливому автору — не утихает до сих пор.

💬Какая из этих книг, на ваш взгляд, скандальна незаслуженно — а какая, наоборот, до сих пор недооценена в своей взрывоопасности?👇

@esthetetop

Игра, погубившая царевича Димитрия.

Опасны ли «зубари́»? Ведь именно из-за этой игры, по одной из версий, 15 мая 1591 года погиб царевич угличский Димитрий. В том XVI веке её называли «в тычку», сейчас более распространены названия «в свайку» и «в ножички», но кацким мальчишкам любéе всё-таки «зубари́», и нож они выбирали ни какой-нибудь, а «скаладешóк» – то есть складной.

Начинались зубари́ с того, что играющие по очереди метали нож в начертанный на земле круг; попал – очко. Затем сгибали «складешóк» буквой «Г», опирали лезвием на доску и подкидывали так, чтобы он перевернулся и воткнулся. Сколько пальцев между ножным черенком и доской – столько и очков. Затем метали нож в землю с разных позиций: с кулака, с четырёх, с трёх, с двух пальцев, с пальца, с локтя, с плеча, с подбородка, с губы, с носа, с глаза, со лба, с макушки головы – перейти к следующему уровню можно было только в том случае, если нож воткнулся. Наконец, «расписывались» – метали три раза подряд…

Всё это интересно, но почему «зубари́»? А «зубáрь» – это небольшой, сантиметров 5-7, колышек. Его забивали ножным черенком вровень с землёй и разбегались. Оставался лишь тот, кто набрал всех меньше очков. Его задача – выдернуть «зубáрь» зубами, бежать с ним в зубах и выбросить незаметно. Затем найти и «опятнáть» (осалить) кого-нибудь из убежавших. Осаленный искал выброшенный «зубáрь»: находил – испытание для проигравшего повторялось, не находил – игра заканчивалась и при желании начиналась по новой.

Так опасны ли зубари́? Про гибель царевича Димитрия пишут, что во время игры «в тычку» у него случился приступ эпилепсии и он случайно поранил себе горло. Могло ли такое случиться на самом деле? Не знаем, не знаем, но из игравших в зубари́ кацкарей, в том числе и эпилептиков, никто не пострадал.

Наша Кадка.

#кацкари #ярославскаяобласть #этнография #великороссы

​​#КнижныеНовинки
«Эстет» представляет обзор книжных новинок августа на которые стоит обратить внимание.

1. Дэвид Фостер Уоллес — «Все и даже больше».
Уоллес берётся за тему, от которой у большинства читателей школьная математика начинает нервно шевелиться: бесконечность. Но превращает историю Кантора, множеств и математических парадоксов в почти литературное путешествие. Самое интересное здесь — не формулы, а момент, когда человеческий разум обнаруживает предел собственных представлений о мире.

2. Анн-Лор Дюпон, Катрин Майер-Жауэн, Шанталь Верде — «Величие и драма».
Ближний Восток здесь перестаёт быть привычной декорацией из новостных заголовков. Авторы показывают регион как пространство столкновения империй, религий, модернизации, нефти и политических утопий — и напоминают: образ «вечного Востока» во многом был создан самим Западом.

3. Олег Воскобойников — «Палимпсест».
Средневековье здесь не пыльный музей, а текст, написанный поверх других текстов. Воскобойников исследует латинскую литературу VIII–XIV веков и показывает, как через стихи и прозу проступает мышление эпохи. Книга для тех, кому интересно не только что думали средневековые люди, но и как именно они научились выражать свои мысли.

4. Жорж Дюби — «Рыцарь, женщина и священник».
Брак в Средние века оказывается вовсе не историей любви. Это территория борьбы за наследство, власть, тело женщины и право определять моральные нормы. Дюби показывает, как церковь постепенно перехватывала контроль над браком у аристократии. И вдруг становится понятно: история семьи — это одновременно история политики.

5. Майкл Пемброк — «Шелк. Серебро. Порох».
Европейцы приехали в Китай за богатством, а в итоге изменили мировой порядок. Торговля шёлком и серебром постепенно превращается в историю наркотиков, контрабанды и войны. Особенно неприятный вывод книги: глобализация начиналась вовсе не с взаимовыгодного обмена, а с очень неравной игры.

6. Салман Рушди — «Одиннадцатый час».
Рушди обращается к тому, о чём обычно предпочитают молчать, пока есть возможность: старости, смерти, сожалениям и исчезновению. Это сборник рассказов о людях, которые оглядываются назад и обнаруживают, что самое страшное — не конец жизни, а невозможность переписать уже прожитое.

7. Уильям Максвелл — «Пока, до завтра!».
Пятьдесят лет спустя человек возвращается к одному детскому предательству. И пытается понять не только, почему совершил его, но и что происходило внутри другого мальчика. Тихая, почти незаметная книга о том, как прошлое продолжает жить в нас — иногда дольше, чем люди, которых мы когда-то любили.

8. Гильермо Арриага — «Аномалии».
Автор «Вавилона» переносит читателя в Англию XVIII века, где наука сталкивается с религией, сословными предрассудками и представлением о том, каким вообще должен быть «нормальный» человек. Арриага снова исследует любимую территорию: момент, когда общество объявляет чужую непохожесть опасной.

9. Майк Дэвис — «Экология страха».
Лос-Анджелес у Дэвиса — не город ангелов, а город, который сам производит собственные катастрофы. Пожары, оползни и землетрясения здесь переплетаются с архитектурой, экономикой и политикой страха. Особенно современно звучит мысль автора: обществу иногда проще бояться мигрантов или преступников, чем признать настоящие причины катастроф.

10. Франц Хессель — «Прогулки по Берлину».
1929 год. Берлин ускоряется, а Хессель предлагает сделать обратное — замедлиться. Бродить без цели, смотреть на улицы, витрины, прохожих и случайные детали. Это книга о фланёре, но ещё больше — о способности замечать город до того, как город начинает замечать тебя. И тревожно читать её сегодня, зная, что вскоре произойдёт с Веймарским Берлином.

💬Если оставить на полке только три — какие выберете?👇

@esthetetop

​Еще одна знаменательная дата в истории Венгрии, на сей раз трагическая – пятьсот лет назад, 29 августа 1526 года произошла битва при Мохаче. Столкновение армий венгерского короля Лайоша II и османского султана Сулеймана I определило судьбу Центральной Европы на полтора столетия вперед.

Силы изначально были неравны: Лайош возглавлял войско в 25–30 тысяч человек, ядро которой составляла тяжелая венгерская конница. Под началом Сулеймана было до 100 тысяч человек, а также около трех сотен артиллерийских орудий против полусотни венгерских. Лайош решил не ждать, пока все османы выстроятся в боевой порядок, и предпринял попытку разбить противника по частям. Поначалу это даже имело успех: первая линия османов не выдержала натиска кавалерии и бросилась бежать. Однако это был первый и единственный успех: в последующие несколько часов количественное и качественное превосходство военной машины Сулеймана привело к уничтожению венгерского войска и всей правящей элиты королевства, включая самого короля, утонувшего в реке при попытке бегства.

Мохач подвел черту под существованием Венгерского королевства. Страна распалась на три части – габсбургскую «королевскую» Венгрию, османский пашалык со столицей в захваченной вскоре Буде и полунезависимую Трансильванию. Среди венгров до сих пор в ходу поговорка Több is veszett Mohácsnál, «мы потеряли больше при Мохаче». Что-то вроде нашего выражения «бывало и хуже». Кстати, в Словакии в честь этого события выпустили памятную золотую монету номиналом 100 евро (на фото).

📜 Medieval Legacy
#ML_on_this_day
#ML_history
#ML_coins
#ML_Hungary