​​Лень — последний бастион свободы, который у вас пытаются отобрать.

Сегодня Всемирный день лени, но вы, скорее всего, почувствуете укол вины, если решите его отпраздновать. Мы оказались в ловушке: любая неструктурированная минута бездействия теперь ощущается как упущенная выгода и предательство собственного потенциала. Отдых перестал быть безусловным правом — он превратился в техническое обслуживание организма перед новой рабочей сменой.

Концепт «капитализма возможностей», который сейчас активно обсуждают исследователи, отлично подсвечивает главную интеллектуальную аферу нашего века. Нам виртуозно внушили, что каждый человек — это персональный стартап. Мы обязаны непрерывно капитализировать свои навыки, социальные связи и даже хобби. В этой парадигме свободного времени просто не существует.
Если вы читаете художественную книгу — вы «прокачиваете эмпатию и насмотренность». Если гуляете в лесу — «закрываете кольца активности» и снижаете уровень кортизола. Если просто лежите на диване — «инвестируете в восстановление когнитивных функций». Любое действие подчинено логике оптимизации
Мы разучились лениться по-настоящему. То, что мы сегодня называем «ленью» — это чаще всего просто невротический паралич от переутомления, думскроллинг в попытке сбежать от фоновой тревоги или отчаянная подзарядка истощенной батареи. Это не торжество созидательной праздности, а кома выгоревшего достигатора.
Исторически лень и скука были временем для созерцания, необходимым вакуумом, в котором рождались новые идеи. Сегодня же отказ от участия в бесконечной ярмарке продуктивности требует радикальной смелости. Настоящая, качественная лень без оглядки на тайм-менеджмент — это прямой саботаж системы, которая оценивает вас исключительно по вашей пропускной способности и социальной полезности. Подлинная праздность пугает нас до чертиков, потому что, остановившись, мы остаемся один на один со звенящей пустотой, которую привыкли заглушать бесконечными списками задач. Позволить себе быть абсолютно, радикально бесполезным — это не слабость, а высшая форма обретения себя.

💬Вспомните, когда вы в последний раз позволяли себе не делать абсолютно ничего, не испытывая при этом липкого, ноющего чувства вины за «впустую» потраченное время?👇

@esthetetop

Мерянская земля вновь преподносит археологические сюрпризы.

В Костромской области завершилась очередная экспедиция в Галичское приозерье. Её ежегодно проводит Костромская археологическая экспедиция и областное отделение Русского географического общества. Обнаружен новый памятник раннего железного века. И проведена разведка восточного склона  городища Унорож — финно-угорского предшественника средневекового Галича-Мерьского, которое является основным объектом исследования.

Источник: Россия 1 Кострома.

#археология #костромскаяобласть

​​📚8 СКАНДАЛЬНЫХ КНИГ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Есть иллюзия, что классика — это музейный экспонат: тронуть страшно, скучно, всё уже разобрано на цитаты для сочинений. На самом деле каждая из этих восьми книг в момент выхода переворачивала читателю сознание так резко, что власть, церковь или просто общественная мораль реагировали мгновенно и жёстко — тюрьмой, изгнанием, запретом или травлей автора.

1. Чернышевский, «Что делать?».
Роман, написанный в камере Петропавловской крепости и умудрившийся при этом воспитать целое поколение революционеров — включая молодого Ленина, который признавался, что книга «перепахала» его. Художественно это, честно говоря, слабый текст. Но именно бедность формы позволила идеологии просочиться прямо в кровь читателя, минуя эстетический иммунитет.

2. Набоков, «Лолита».
Роман-исповедь героя с разрушенной психикой, написанный настолько виртуозным языком, что критики полвека спорят: перед нами разоблачение насилия изнутри сознания преступника — или стиль настолько прекрасен, что подменяет собой моральную оценку? Несколько американских издательств отказались печатать рукопись из-за темы, и первый тираж вышел в Париже, в издательстве, специализировавшемся на книгах, которые нигде больше не брали.

3. Пастернак, «Доктор Живаго».
Нобелевская премия, от которой автора заставили отказаться. Книгу впервые издали в Италии, потому что на родине она считалась клеветой на революцию — хотя единственное «преступление» романа в том, что он показывает историю глазами частного человека, а не глазами класса.

4. Булгаков, «Мастер и Маргарита».
Знаменитая фраза «рукописи не горят» произносится в романе дьяволом Воландом — и звучит особенно горько, если знать, что сам Булгаков в 1930 году сжёг одну из ранних редакций текста в порыве отчаяния, а потом восстанавливал её по памяти. При жизни автора не опубликовали ни строчки; читатель увидел роман только в 1966–67 годах, спустя четверть века после смерти Булгакова — и в сильно урезанном цензурой виде.

5. Ерофеев, «Москва — Петушки».
Поэма в прозе про алкогольный маршрут электрички, которую называли то богохульством, то философским трактатом о русской душе. Много лет расходилась только в самиздате, размноженная на печатных машинках, — и лишь незадолго до смерти автора от рака гортани в 1990 году вышла в советской печати, урезанная и в скромном журнальном формате.

6. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ».
Книга, за которую автора выслали из страны и лишили гражданства. Сам Солженицын настаивал, что это не роман, а «опыт художественного исследования» — то есть документ, замаскированный под литературу именно потому, что прямая публицистика такого масштаба была немыслима.

7. Сорокин, «Норма».
Текст, построенный вокруг предельно физиологической и намеренно отталкивающей метафоры советского быта — читателя тошнит не от шок-контента как самоцели, а от узнавания системы в этом омерзении. Спустя годы после первой публикации активисты провластного молодёжного движения демонстративно уничтожали книги Сорокина на Театральной площади у Большого театра — редкий случай, когда литературная провокация получила буквальный, а не метафорический ответ.

8. Яхина, «Зулейха открывает глаза».
Роман о раскулачивании и ссылке, который часть читателей обвинила в «очернении» советской истории, а другая часть — в излишней мелодраматичности трагедии, слишком удобной для экранизации. Спор о том, кому вообще позволено писать о ГУЛАГе — жертве, потомку жертвы или просто талантливому автору — не утихает до сих пор.

💬Какая из этих книг, на ваш взгляд, скандальна незаслуженно — а какая, наоборот, до сих пор недооценена в своей взрывоопасности?👇

@esthetetop

Игра, погубившая царевича Димитрия.

Опасны ли «зубари́»? Ведь именно из-за этой игры, по одной из версий, 15 мая 1591 года погиб царевич угличский Димитрий. В том XVI веке её называли «в тычку», сейчас более распространены названия «в свайку» и «в ножички», но кацким мальчишкам любéе всё-таки «зубари́», и нож они выбирали ни какой-нибудь, а «скаладешóк» – то есть складной.

Начинались зубари́ с того, что играющие по очереди метали нож в начертанный на земле круг; попал – очко. Затем сгибали «складешóк» буквой «Г», опирали лезвием на доску и подкидывали так, чтобы он перевернулся и воткнулся. Сколько пальцев между ножным черенком и доской – столько и очков. Затем метали нож в землю с разных позиций: с кулака, с четырёх, с трёх, с двух пальцев, с пальца, с локтя, с плеча, с подбородка, с губы, с носа, с глаза, со лба, с макушки головы – перейти к следующему уровню можно было только в том случае, если нож воткнулся. Наконец, «расписывались» – метали три раза подряд…

Всё это интересно, но почему «зубари́»? А «зубáрь» – это небольшой, сантиметров 5-7, колышек. Его забивали ножным черенком вровень с землёй и разбегались. Оставался лишь тот, кто набрал всех меньше очков. Его задача – выдернуть «зубáрь» зубами, бежать с ним в зубах и выбросить незаметно. Затем найти и «опятнáть» (осалить) кого-нибудь из убежавших. Осаленный искал выброшенный «зубáрь»: находил – испытание для проигравшего повторялось, не находил – игра заканчивалась и при желании начиналась по новой.

Так опасны ли зубари́? Про гибель царевича Димитрия пишут, что во время игры «в тычку» у него случился приступ эпилепсии и он случайно поранил себе горло. Могло ли такое случиться на самом деле? Не знаем, не знаем, но из игравших в зубари́ кацкарей, в том числе и эпилептиков, никто не пострадал.

Наша Кадка.

#кацкари #ярославскаяобласть #этнография #великороссы

​​#КнижныеНовинки
«Эстет» представляет обзор книжных новинок августа на которые стоит обратить внимание.

1. Дэвид Фостер Уоллес — «Все и даже больше».
Уоллес берётся за тему, от которой у большинства читателей школьная математика начинает нервно шевелиться: бесконечность. Но превращает историю Кантора, множеств и математических парадоксов в почти литературное путешествие. Самое интересное здесь — не формулы, а момент, когда человеческий разум обнаруживает предел собственных представлений о мире.

2. Анн-Лор Дюпон, Катрин Майер-Жауэн, Шанталь Верде — «Величие и драма».
Ближний Восток здесь перестаёт быть привычной декорацией из новостных заголовков. Авторы показывают регион как пространство столкновения империй, религий, модернизации, нефти и политических утопий — и напоминают: образ «вечного Востока» во многом был создан самим Западом.

3. Олег Воскобойников — «Палимпсест».
Средневековье здесь не пыльный музей, а текст, написанный поверх других текстов. Воскобойников исследует латинскую литературу VIII–XIV веков и показывает, как через стихи и прозу проступает мышление эпохи. Книга для тех, кому интересно не только что думали средневековые люди, но и как именно они научились выражать свои мысли.

4. Жорж Дюби — «Рыцарь, женщина и священник».
Брак в Средние века оказывается вовсе не историей любви. Это территория борьбы за наследство, власть, тело женщины и право определять моральные нормы. Дюби показывает, как церковь постепенно перехватывала контроль над браком у аристократии. И вдруг становится понятно: история семьи — это одновременно история политики.

5. Майкл Пемброк — «Шелк. Серебро. Порох».
Европейцы приехали в Китай за богатством, а в итоге изменили мировой порядок. Торговля шёлком и серебром постепенно превращается в историю наркотиков, контрабанды и войны. Особенно неприятный вывод книги: глобализация начиналась вовсе не с взаимовыгодного обмена, а с очень неравной игры.

6. Салман Рушди — «Одиннадцатый час».
Рушди обращается к тому, о чём обычно предпочитают молчать, пока есть возможность: старости, смерти, сожалениям и исчезновению. Это сборник рассказов о людях, которые оглядываются назад и обнаруживают, что самое страшное — не конец жизни, а невозможность переписать уже прожитое.

7. Уильям Максвелл — «Пока, до завтра!».
Пятьдесят лет спустя человек возвращается к одному детскому предательству. И пытается понять не только, почему совершил его, но и что происходило внутри другого мальчика. Тихая, почти незаметная книга о том, как прошлое продолжает жить в нас — иногда дольше, чем люди, которых мы когда-то любили.

8. Гильермо Арриага — «Аномалии».
Автор «Вавилона» переносит читателя в Англию XVIII века, где наука сталкивается с религией, сословными предрассудками и представлением о том, каким вообще должен быть «нормальный» человек. Арриага снова исследует любимую территорию: момент, когда общество объявляет чужую непохожесть опасной.

9. Майк Дэвис — «Экология страха».
Лос-Анджелес у Дэвиса — не город ангелов, а город, который сам производит собственные катастрофы. Пожары, оползни и землетрясения здесь переплетаются с архитектурой, экономикой и политикой страха. Особенно современно звучит мысль автора: обществу иногда проще бояться мигрантов или преступников, чем признать настоящие причины катастроф.

10. Франц Хессель — «Прогулки по Берлину».
1929 год. Берлин ускоряется, а Хессель предлагает сделать обратное — замедлиться. Бродить без цели, смотреть на улицы, витрины, прохожих и случайные детали. Это книга о фланёре, но ещё больше — о способности замечать город до того, как город начинает замечать тебя. И тревожно читать её сегодня, зная, что вскоре произойдёт с Веймарским Берлином.

💬Если оставить на полке только три — какие выберете?👇

@esthetetop

​Еще одна знаменательная дата в истории Венгрии, на сей раз трагическая – пятьсот лет назад, 29 августа 1526 года произошла битва при Мохаче. Столкновение армий венгерского короля Лайоша II и османского султана Сулеймана I определило судьбу Центральной Европы на полтора столетия вперед.

Силы изначально были неравны: Лайош возглавлял войско в 25–30 тысяч человек, ядро которой составляла тяжелая венгерская конница. Под началом Сулеймана было до 100 тысяч человек, а также около трех сотен артиллерийских орудий против полусотни венгерских. Лайош решил не ждать, пока все османы выстроятся в боевой порядок, и предпринял попытку разбить противника по частям. Поначалу это даже имело успех: первая линия османов не выдержала натиска кавалерии и бросилась бежать. Однако это был первый и единственный успех: в последующие несколько часов количественное и качественное превосходство военной машины Сулеймана привело к уничтожению венгерского войска и всей правящей элиты королевства, включая самого короля, утонувшего в реке при попытке бегства.

Мохач подвел черту под существованием Венгерского королевства. Страна распалась на три части – габсбургскую «королевскую» Венгрию, османский пашалык со столицей в захваченной вскоре Буде и полунезависимую Трансильванию. Среди венгров до сих пор в ходу поговорка Több is veszett Mohácsnál, «мы потеряли больше при Мохаче». Что-то вроде нашего выражения «бывало и хуже». Кстати, в Словакии в честь этого события выпустили памятную золотую монету номиналом 100 евро (на фото).

📜 Medieval Legacy
#ML_on_this_day
#ML_history
#ML_coins
#ML_Hungary