#lacewars_Ликбез

Ай да Пушкин, ай да сукин сын: как поэт научил Россию говорить по-человечески

В начале XIX века российская словесность напоминала поле битвы, где сошлись две армии. С одной стороны — «шишковисты», бородатые патриоты во главе с адмиралом Шишковым, которые требовали изгнать все иностранное и называть калоши «мокроступами». С другой — «карамзинисты», западники, желавшие писать так, как говорят в парижских салонах (то есть изящно, но непонятно для 90% населения). Тем удивительнее, что лишил актуальности их спор какой-то кучерявый выпускник лицея с прозвищем «Сверчок». А звали его Александром Сергеевичем Пушкиным.

До Пушкина писать стихи было делом государственным и серьёзным. Существовал «высокий штиль» (для од императорам), «средний» (для драм) и «низкий» (для басен про свиней). Смешивать их было так же неприлично, как прийти на бал в лаптях. Слова вроде «глаза» считались вульгарными — только «очи». «Лоб»? Фи, моветон! Извольте писать «чело». Пушкин же в «Руслане и Людмиле» он устроил настоящий панк-рок: смешал высокую патетику с просторечием, заставил витязей вести себя как живых людей, а не как картонные фигуры. Критики плевались, а народ читал и удивлялся: оказывается, по-русски можно писать так, что не сводит скулы от скуки. Это сейчас «Руслан и Людмила» — признанная классика, а по тогдашним нормам это было как паста с Двачей сегодня. Шутка ли, Пушкин начал писать поэму в 19, а закончил — в 21.

Александр Сергеевич был тем ещё троллем. Он обожал дразнить гусей, особенно тех, что сидели в «Беседе любителей русского слова». Шишков требовал очистить язык от «французской заразы»? Отлично! Пушкин вставляет в «Евгения Онегина» кучу заимствований: «панталоны, фрак, жилет». И тут же ехидно извиняется: мол, виноват, заглядывал в словарь, а там таких слов нет. Впрочем, двигало им не столько хулиганство. Пушкин понимал, что язык — это живой организм, а не музейный экспонат. Если дворяне носят фрак, глупо называть его «заморским кафтаном». Он легализовал в литературе слова, без которых мы сегодня не можем представить речь: «машинально», «агрессия» (в значении враждебности), «катастрофа», «серьёзный». Да-да, до Пушкина слово «серьёзный» считалось галлицизмом (от sérieux), и приличные люди говорили «важный». А слово «вульгарный»? Его тоже ввёл в обиход Александр Сергеевич, чтобы описать то, что не свойственно Татьяне Лариной. Ирония в том, что само это слово тогда звучало для пуристов ужасно вульгарно.

Пушкин не только тащил слова из французского, он с таким же азартом копался в «низах». «Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням», — говорил он. Из этой любви к живой речи в литературу попали слова, которые раньше жили только на базаре: «тошный», «сплетничать», «ерунда». Пушкин не боялся использовать «низкие» слова для создания высокой поэзии. Вспомните: «Иль чума меня подцепит». Глагол «подцепить» — чисто разговорный, уличный. Пушкин ввёл в литературный оборот слова «парень» (вместо «юноша» или «отрок»), «рожа» (вместо «лицо» в ироничном контексте) и кучу других выражений, которые делали текст живым и дышащим.

А ещё Пушкин был популяризатором буквы «ё», до него чаще писали через «е». Пушкин же писал «слёзы», «тёмный», «жёны». Он перестроил саму структуру фразы. Карамзин писал длинными, витиеватыми периодами, в которых можно было заблудиться и умереть от старости, пока дочитаешь до точки. Пушкин же рубил: «Трясло. Смеркалось. Холодало». Вот вам и текстовый Тик-ток. В «Пиковой даме» или «Повестях Белкина» синтаксис настолько прозрачен и стремителен, что кажется, будто это написано вчера, а не 200 лет назад. Он выкинул лишние прилагательные, заставив работать глагол. По сути, мы все сегодня говорим на языке Пушкина. Когда вы пишете в чате «мне скучно», а не «мною овладела меланхолия», скажите спасибо Александру Сергеевичу. Он разрешил нам быть простыми.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

Симона де Бовуар и Ростов Великий.

118 лет Симоне де Бовуар. В мемуарах "Сила обстоятельств" она рассказала о поездке с Сартром в Ростов и Ярославль в июне 1962 года. Как они упорно хотели пообщаться с русскими крестьянами, а им рассказывали байки о Наташе Ростовой:

«На даче у Симонова нам довелось ужинать с Дорошем, писателем лет пятидесяти, который живет в Москве, но надолго уезжает в деревню, в Ростов Великий; он снял маленькую комнату в избе, любит крестьян, интересуется их жизнью и описывает ее в своих книгах, не скрывая ни трудностей, ни суровости и не приукрашивая ошибок, совершенных теми, кто руководит сельским хозяйством. В машине, предоставленной Союзом писателей, он отвез нас на два дня в Ростов.

Нас сопровождала его жена; преподаватель физики и искусная кулинарка, она привезла в багажнике еду чтобы кормить нас два дня. Ростов, расположенный в двухстах километрах от Москвы, – колыбель России, ныне – большое селение с двадцатью пятью тысячами жителей, стоит на берегу озера, над которым возвышается Кремль, более старый, чем московский, более безыскусный и очень красивый. Архитектор, который его реставрирует, жил в одной из башен крепостной стены. Мы надеялись пообедать у него; он покажет нам памятники, Дорош познакомит нас кое с кем из крестьян, которых знает. Но по дороге он предупредил нас:

«У господ из Ярославля свои представления о том, что интересует французских писателей».

Мы въехали в ворота Кремля и вышли из машины: нас встречали трое мужчин в соломенных шляпах, они чопорно поздоровались с нами. Это были руководители местного Совета и начальник отдела пропаганды. Они поднялись вместе с нами в башню и разделили нашу трапезу. В узкие окна виднелись шелковистые воды и долина, круглая комната была очаровательна, архитектор – тоже, но присутствие трех официальных лиц раздражало нас. Они следовали за нами, когда мы осматривали церкви с куполами синего, золотого, черновато-серого цветов, гладкими или чешуйчатыми. Фрески, украшающие часовни, более светлые, чем у нас, ад там едва просматривается.

Затем мы должны были посетить колхоз; они отложили отъезд почти до вечера, и когда мы приехали, все крестьяне уже разошлись по домам, кроме одной женщины, задержавшейся в хлеву, которая оказалась лучшей дояркой в округе. Нельзя ли зайти к ней в избу? Нет, как раз сегодня она выстирала белье.

Нам показали кукурузное поле:

Хрущев недавно порекомендовал выращивать эту культуру, а председатель колхоза уже проявил такую инициативу два года назад! Дорош отошел в сторону и пнул ногой комья земли. Нас отвели к бригадиру: жилище скорее походило на дом бедного буржуа, чем на французскую ферму. И хотя хозяин был членом партии, перед иконой горела лампада. Выйдя от него, я спросила:

«Много ли верующих крестьян?»

– «Каждый свободен в своем выборе», – ответил пропагандист.

Он ловко обходил все вопросы. Пытаясь объяснить нам «крестьянский менталитет», он привел известную фразу Ленина и сопроводил ее набором избитых штампов. За ужином Сартр не выдержал. Завтра мы хотим встретиться с крестьянами, причем одни, вместе с Дорошем; в кругу писателей мы понимаем друг друга с полуслова, он сумеет разговорить их в том направлении, которое нас интересует. Официальные лица ничего не ответили.

Лену Зонину, Сартра и меня они отвезли в Ярославль, где для нас были заказаны комнаты, а на следующее утро хотели отвезти нас на обувную фабрику. Мы отказались. Начальник отдела пропаганды показал нам берега Волги, дом, где Наташа Ростова встречает умирающего князя Андрея, старинные церкви: прогулка была приятной, но он привез нас в Ростов на два часа позже, чем мы условились с Дорошем, и намеревался провести с нами весь день. Мы отступились. И после обеда уехали в Москву.»

#ростоввеликий #1960ые #ссср

Вещи и смыслы.

Вещи принадлежали семьям и передавались из рода в род. Так, вещами (домами, тканями, землей, переживающими людей предметами), их понимаемыми конструкциями и обвязками планируемых ими сценариев взаимодействия удерживались жизненные миры. Они обеспечивали связность и осмысленность также, как и могилы предков. «Родительские гробы» и «родные пепелища» были всегда под рукой, чтобы связать поколения общей трапезой.

Вещи своими невидимыми частями – назовем это смыслом, или желанием их иметь, или иным каким чувством – входили в людей и удерживали их миры согласованными.
Уничтожение вещного мира (вещей и тел) оставило смыслы и желания неприкрепленными к физическому, воспринимаемому органами чувств, миру. Долг есть – могил предков нет. Есть желание – нет желаемого, случайные их заменители не насыщают и потому быстро снашиваются и заменяются следующими, такими же недолговечными. (Кадр с пленок Ю. А. Галева).

Светлана Адоньева.

#традиция

#lacewars_истории

История знает множество примеров, когда великие трагедии начинались с сущего пустяка. Так и самое кровавое студенческое побоище в истории старой доброй Англии началось из-за того, что вино в кабаке оказалось кислым. На дворе стоял февраль 1355 года. Англия только-только прочухалась после эпидемии Чёрной смерти, прошедшейся катком по стране всего за шесть лет до описываемых событий. В те времена Оксфорд был этакой «коммунальной квартирой», где рядом были вынуждены уживаться два непримиримых врага: «город» (town) и «мантия» (gown). С одной стороны — бюргеры, торговцы и ремесленники, люди приземленные, выжившие после чумы и пытающиеся свести концы с концами. С другой — школяры и клирики, народ привилегированный, заносчивый и, что греха таить, часто пьяный. Студенты того времени были людьми церкви (носили тонзуры), а значит, подчинялись церковному суду, а не светскому. Для обычного горожанина это выглядело так: эти умники могут разгромить твою лавку, а судить их будет «свой» епископ, который пожурит и отпустит. Раздражение копилось десятилетиями, пока не прорвалось в таверне «Свиндлсток».

ЧИТАТЬ

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

#lacewars_Ликбез

От римского кнута до плюшевого мишки: история Дня святого Валентина

Если бы древний римлянин попал в современный торговый центр 14 февраля, он бы, мягко говоря, удивился. Вместо привычного запаха жертвенной крови и свиста бичей — горы шоколада, плюшевые сердца и всеобщая атмосфера приторной нежности. История Дня святого Валентина — это один из примеров того, как человечество упаковывает суровые языческие ритуалы в красивую обертку, попутно теряя первоначальный смысл, но приобретая повод для подарков.

Начнём с того, что корни праздника уходят в такую глубокую античность, где о романтике в нашем понимании и не слышали. В Древнем Риме в середине февраля традиционно отмечали так называемые Луперкалии, и они были не совсем про любовь. В те времена остро стояла проблема высокой детской смертности, поэтому римляне, руководствуясь советом оракула, проводили специфический обряд. Жрецы собирались у того самого грота, где, по легенде, волчица выкормила Ромула и Рема, приносили в жертву коз и собак, а затем начиналось самое интересное. Молодые люди, нарезав из шкур жертвенных животных ремни, бегали по городу в, скажем так, крайне облегченной форме одежды (фактически голыми) и стегали этими ремнями встречных дам. И что характерно, римские матроны не убегали в ужасе и не звали ликторов. Наоборот, они охотно подставляли плечи и спины под удары, свято веря, что этот «волчий фитнес» гарантирует легкие роды и плодовитость. В этом забеге участвовала даже «золотая молодежь» того времени, включая Марка Антония.

С приходом христианства этот фестиваль плоти стал вызывать у отцов церкви раздражение. В 494 году папа Геласий I решил прикрыть лавочку, заменив языческий разгул на что-то более благочестивое. И тут как нельзя более кстати подвернулся святой Валентин. С ним, правда, связана одна загвоздка. Дело в том, что Валентинов в раннем христианстве было несколько, и их биографии переплелись так тесно, что даже Ватикан в 1969 году развёл руками и убрал этот праздник из обязательного календаря. Самая популярная легенда гласит, что император Клавдий II, суровый вояка, решил, что женатый легионер — плохой легионер. Мол, вместо того чтобы думать о славе Рима, солдат думает, как бы побыстрее вернуться к жене. И запретил браки. А простой полевой врач и священник Валентин, пойдя против системы, тайно венчал влюбленных, за что и поплатился головой. Красивая история о том, как любовь побеждает административный ресурс. Другая версия еще более драматична: некий патриций Валентин обращал в новую веру своих слуг, их повязали, и он, чтобы облегчить участь единоверцев, сам пришёл в тюрьму. Там он якобы исцелил слепую дочь надзирателя и перед казнью отправил ей записку. Так родилась первая «валентинка».

Но кто же превратил день памяти мученика в праздник романтики? Как ни странно, это сделали не итальянцы и не французы, а англичане. В XIV веке Джефри Чосер, «отец английской поэзии», написал поэму «Птичий парламент». Он изящно привязал 14 февраля к началу брачного сезона у птиц. Идея, что даже пернатые ищут пару в этот день, так понравилась европейской аристократии, что они начали играть в любовь с удвоенной силой. Вскоре традиция перекочевала и в Российскую империю. Вопреки расхожему мнению, что этот праздник — «новодел» 90-х, наши дворяне ещё в XIX веке с удовольствием отмечали 14 февраля. Барышни мастерили шелковые валентинки, пропитанные духами, и тайком подсовывали их кавалерам в карманы. На балах устраивали игры, напоминающие современный «Тиндер» в офлайне: тянули жребий с именами и образовывали пары на вечер.

Тогда же, в XIX веке, за дело взялись и американцы со всей мощью своего капитализма. Эстер Хоуланд, предприимчивая дама из Массачусетса, поставила производство валентинок на поток. С тех пор праздник обрёл свои современные черты: открытки, шоколад, цветы и обязаловка быть счастливым.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

Судьбы. Детство и голод.

Мама сказала «Я посушила в сковородке зерна, возьми жернова, намоли, картошки намни, замеси и посади в печь колобушки». И ушла в колхоз. Мне, наверное, одиннадцать лет. Я достала с повети наши ручные жернова, села и стала молоть. Мимо идет учительница, Вера Николаевна.

- Галя, ты не идешь в школу?
- Вера Николаевна, мне надо муки намолоть, картошки намять, замешать все как следует и посадить в печку, пока не остыла. Как посажу, приду.

Прихожу, а уроков, наверное, уже половина прошла. Учительница вызывает меня к доске. А что я выучила? Я ничего не выучила. На книжки совсем времени не было. Я встала у доски и молчу.

- Садись – говорит Николаевна – кол.

Ну и что кол? Кол да кол. Просидела я два года подряд в третьем классе и мама сказала, что надо помогать ёй, что нечего тратить время на школу. Так я отучилась три класса, третий два раза подряд, но всем всегда говорила, что отучилась четыре.

Я стала работать и помогать маме. Она была труженица. «Галя» – говорит – «я тебя всему научу». Начали жать лен. Я сразу порезала пальцы, чуть было не отмахнула серпом. Мама завязала их тряпкой и говорит «Ничего, продолжай, сейчас научишься жать». Потом мы сажали лен на овин, околачивали, стлали в поле, когда полежит, снимали его, мяли, затем трепали. Баба Саня научила меня лен трепать.
Пахали, боронили поля на быках. Сами впрягали их с мамой. Возили зимой на быках сено с другими девками - проминали им дорогу через сугробы до стога, метали на воз сено, промокали, замерзали, ревели. Поревём-поревём, и пойдем. Быки потянут-потянут и встают, мы их похлёщем-похлёщем и снова поедем, домой приедем и опять поревём.

Нас было десять человек – мама, баба Саня, сестра Мария 1921 года, сестра Еннава 22 года, сестра Сима 26 года, брат Коля 29 года, брат Костя 33 года, Галя, то есть я, 34 года, брат Саша 36 года и младшая сестра Люда.
Отец ушел на войну в 1941 году, три раза приходил домой в отпуск, написал последнее письмо в 1944 году и пропал без вести.

Мне было тринадцать лет. Я ходила с кузовьём в Солигалич 25 верст за рассадой. За это нам полагался харч в городской столовой. Придешь в Солигалич, поешь, возьмешь кузов капустной рассады и в тот же день повернешься до дому. Ходила даже за Солигалич, 37 верст мы ходили с Машкой Силандихиной за семем. Семени на нас повесили по пуду на каждую. Мы пошли обратно. Уже в теми на подходе к Фоминке полил дождь и женщина, которая жила в Фоминке, сказала «Ночевайте здесь». Мы переночевали у ёй, утром сказали спасибо, дошли до конторы, сдали семя и повернулись до дому.

После войны был страшный голод. Ели мякину. Ели клевер. Ели липу. Ели крапивный цвет. Ели куколь. Кости сухие толкли в ступках и добавляли в мякину. Хорошо у нас была своя корова, мы все это замешивали с ее молоком. Обуви не было, только лапти, плел их для нас один старичок, Ехремов прозвище. Сбегаем к нему, переобуемся – лаптей ненадолго хватало – и бежим в дальний лес на покос, который на нашу корову дали. Все покосы поближе забрал колхоз.

Мария уехала в Москву. Еннава вышла в Пегузу замуж. Сима уехала учиться на ветелинара. Коля ушел в ФЗО. Лида уехала на фабрику в Ярославль. Костя стал пасти овец.