#lacewars_Ликбез

Ай да Пушкин, ай да сукин сын: как поэт научил Россию говорить по-человечески

В начале XIX века российская словесность напоминала поле битвы, где сошлись две армии. С одной стороны — «шишковисты», бородатые патриоты во главе с адмиралом Шишковым, которые требовали изгнать все иностранное и называть калоши «мокроступами». С другой — «карамзинисты», западники, желавшие писать так, как говорят в парижских салонах (то есть изящно, но непонятно для 90% населения). Тем удивительнее, что лишил актуальности их спор какой-то кучерявый выпускник лицея с прозвищем «Сверчок». А звали его Александром Сергеевичем Пушкиным.

До Пушкина писать стихи было делом государственным и серьёзным. Существовал «высокий штиль» (для од императорам), «средний» (для драм) и «низкий» (для басен про свиней). Смешивать их было так же неприлично, как прийти на бал в лаптях. Слова вроде «глаза» считались вульгарными — только «очи». «Лоб»? Фи, моветон! Извольте писать «чело». Пушкин же в «Руслане и Людмиле» он устроил настоящий панк-рок: смешал высокую патетику с просторечием, заставил витязей вести себя как живых людей, а не как картонные фигуры. Критики плевались, а народ читал и удивлялся: оказывается, по-русски можно писать так, что не сводит скулы от скуки. Это сейчас «Руслан и Людмила» — признанная классика, а по тогдашним нормам это было как паста с Двачей сегодня. Шутка ли, Пушкин начал писать поэму в 19, а закончил — в 21.

Александр Сергеевич был тем ещё троллем. Он обожал дразнить гусей, особенно тех, что сидели в «Беседе любителей русского слова». Шишков требовал очистить язык от «французской заразы»? Отлично! Пушкин вставляет в «Евгения Онегина» кучу заимствований: «панталоны, фрак, жилет». И тут же ехидно извиняется: мол, виноват, заглядывал в словарь, а там таких слов нет. Впрочем, двигало им не столько хулиганство. Пушкин понимал, что язык — это живой организм, а не музейный экспонат. Если дворяне носят фрак, глупо называть его «заморским кафтаном». Он легализовал в литературе слова, без которых мы сегодня не можем представить речь: «машинально», «агрессия» (в значении враждебности), «катастрофа», «серьёзный». Да-да, до Пушкина слово «серьёзный» считалось галлицизмом (от sérieux), и приличные люди говорили «важный». А слово «вульгарный»? Его тоже ввёл в обиход Александр Сергеевич, чтобы описать то, что не свойственно Татьяне Лариной. Ирония в том, что само это слово тогда звучало для пуристов ужасно вульгарно.

Пушкин не только тащил слова из французского, он с таким же азартом копался в «низах». «Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням», — говорил он. Из этой любви к живой речи в литературу попали слова, которые раньше жили только на базаре: «тошный», «сплетничать», «ерунда». Пушкин не боялся использовать «низкие» слова для создания высокой поэзии. Вспомните: «Иль чума меня подцепит». Глагол «подцепить» — чисто разговорный, уличный. Пушкин ввёл в литературный оборот слова «парень» (вместо «юноша» или «отрок»), «рожа» (вместо «лицо» в ироничном контексте) и кучу других выражений, которые делали текст живым и дышащим.

А ещё Пушкин был популяризатором буквы «ё», до него чаще писали через «е». Пушкин же писал «слёзы», «тёмный», «жёны». Он перестроил саму структуру фразы. Карамзин писал длинными, витиеватыми периодами, в которых можно было заблудиться и умереть от старости, пока дочитаешь до точки. Пушкин же рубил: «Трясло. Смеркалось. Холодало». Вот вам и текстовый Тик-ток. В «Пиковой даме» или «Повестях Белкина» синтаксис настолько прозрачен и стремителен, что кажется, будто это написано вчера, а не 200 лет назад. Он выкинул лишние прилагательные, заставив работать глагол. По сути, мы все сегодня говорим на языке Пушкина. Когда вы пишете в чате «мне скучно», а не «мною овладела меланхолия», скажите спасибо Александру Сергеевичу. Он разрешил нам быть простыми.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

Симона де Бовуар и Ростов Великий.

118 лет Симоне де Бовуар. В мемуарах "Сила обстоятельств" она рассказала о поездке с Сартром в Ростов и Ярославль в июне 1962 года. Как они упорно хотели пообщаться с русскими крестьянами, а им рассказывали байки о Наташе Ростовой:

«На даче у Симонова нам довелось ужинать с Дорошем, писателем лет пятидесяти, который живет в Москве, но надолго уезжает в деревню, в Ростов Великий; он снял маленькую комнату в избе, любит крестьян, интересуется их жизнью и описывает ее в своих книгах, не скрывая ни трудностей, ни суровости и не приукрашивая ошибок, совершенных теми, кто руководит сельским хозяйством. В машине, предоставленной Союзом писателей, он отвез нас на два дня в Ростов.

Нас сопровождала его жена; преподаватель физики и искусная кулинарка, она привезла в багажнике еду чтобы кормить нас два дня. Ростов, расположенный в двухстах километрах от Москвы, – колыбель России, ныне – большое селение с двадцатью пятью тысячами жителей, стоит на берегу озера, над которым возвышается Кремль, более старый, чем московский, более безыскусный и очень красивый. Архитектор, который его реставрирует, жил в одной из башен крепостной стены. Мы надеялись пообедать у него; он покажет нам памятники, Дорош познакомит нас кое с кем из крестьян, которых знает. Но по дороге он предупредил нас:

«У господ из Ярославля свои представления о том, что интересует французских писателей».

Мы въехали в ворота Кремля и вышли из машины: нас встречали трое мужчин в соломенных шляпах, они чопорно поздоровались с нами. Это были руководители местного Совета и начальник отдела пропаганды. Они поднялись вместе с нами в башню и разделили нашу трапезу. В узкие окна виднелись шелковистые воды и долина, круглая комната была очаровательна, архитектор – тоже, но присутствие трех официальных лиц раздражало нас. Они следовали за нами, когда мы осматривали церкви с куполами синего, золотого, черновато-серого цветов, гладкими или чешуйчатыми. Фрески, украшающие часовни, более светлые, чем у нас, ад там едва просматривается.

Затем мы должны были посетить колхоз; они отложили отъезд почти до вечера, и когда мы приехали, все крестьяне уже разошлись по домам, кроме одной женщины, задержавшейся в хлеву, которая оказалась лучшей дояркой в округе. Нельзя ли зайти к ней в избу? Нет, как раз сегодня она выстирала белье.

Нам показали кукурузное поле:

Хрущев недавно порекомендовал выращивать эту культуру, а председатель колхоза уже проявил такую инициативу два года назад! Дорош отошел в сторону и пнул ногой комья земли. Нас отвели к бригадиру: жилище скорее походило на дом бедного буржуа, чем на французскую ферму. И хотя хозяин был членом партии, перед иконой горела лампада. Выйдя от него, я спросила:

«Много ли верующих крестьян?»

– «Каждый свободен в своем выборе», – ответил пропагандист.

Он ловко обходил все вопросы. Пытаясь объяснить нам «крестьянский менталитет», он привел известную фразу Ленина и сопроводил ее набором избитых штампов. За ужином Сартр не выдержал. Завтра мы хотим встретиться с крестьянами, причем одни, вместе с Дорошем; в кругу писателей мы понимаем друг друга с полуслова, он сумеет разговорить их в том направлении, которое нас интересует. Официальные лица ничего не ответили.

Лену Зонину, Сартра и меня они отвезли в Ярославль, где для нас были заказаны комнаты, а на следующее утро хотели отвезти нас на обувную фабрику. Мы отказались. Начальник отдела пропаганды показал нам берега Волги, дом, где Наташа Ростова встречает умирающего князя Андрея, старинные церкви: прогулка была приятной, но он привез нас в Ростов на два часа позже, чем мы условились с Дорошем, и намеревался провести с нами весь день. Мы отступились. И после обеда уехали в Москву.»

#ростоввеликий #1960ые #ссср

Вещи и смыслы.

Вещи принадлежали семьям и передавались из рода в род. Так, вещами (домами, тканями, землей, переживающими людей предметами), их понимаемыми конструкциями и обвязками планируемых ими сценариев взаимодействия удерживались жизненные миры. Они обеспечивали связность и осмысленность также, как и могилы предков. «Родительские гробы» и «родные пепелища» были всегда под рукой, чтобы связать поколения общей трапезой.

Вещи своими невидимыми частями – назовем это смыслом, или желанием их иметь, или иным каким чувством – входили в людей и удерживали их миры согласованными.
Уничтожение вещного мира (вещей и тел) оставило смыслы и желания неприкрепленными к физическому, воспринимаемому органами чувств, миру. Долг есть – могил предков нет. Есть желание – нет желаемого, случайные их заменители не насыщают и потому быстро снашиваются и заменяются следующими, такими же недолговечными. (Кадр с пленок Ю. А. Галева).

Светлана Адоньева.

#традиция

#lacewars_истории

История знает множество примеров, когда великие трагедии начинались с сущего пустяка. Так и самое кровавое студенческое побоище в истории старой доброй Англии началось из-за того, что вино в кабаке оказалось кислым. На дворе стоял февраль 1355 года. Англия только-только прочухалась после эпидемии Чёрной смерти, прошедшейся катком по стране всего за шесть лет до описываемых событий. В те времена Оксфорд был этакой «коммунальной квартирой», где рядом были вынуждены уживаться два непримиримых врага: «город» (town) и «мантия» (gown). С одной стороны — бюргеры, торговцы и ремесленники, люди приземленные, выжившие после чумы и пытающиеся свести концы с концами. С другой — школяры и клирики, народ привилегированный, заносчивый и, что греха таить, часто пьяный. Студенты того времени были людьми церкви (носили тонзуры), а значит, подчинялись церковному суду, а не светскому. Для обычного горожанина это выглядело так: эти умники могут разгромить твою лавку, а судить их будет «свой» епископ, который пожурит и отпустит. Раздражение копилось десятилетиями, пока не прорвалось в таверне «Свиндлсток».

ЧИТАТЬ

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы