#lacewars_Ликбез

Пища для творчества: как настраивались на работу великие писатели

Гениальность редко ходит под руку с нормой. Чтобы заставить мозг рождать шедевры, писатели нередко прибегали к разным допингам и ритуалам, которые нам в дне сегодняшнем могут показаться странными. Возьмём, к примеру, Оноре де Бальзака. Этот титан французского романа всю жизнь испытывал на прочность собственный организм. Вставал он затемно, затем были четырнадцать часов каторжного труда и полное игнорирование циркадных ритмов. Стимулятором для продуктивной работы служил кофе. И речь не о деликатной утренней чашечке капучино. Бальзак «заправлялся» чёрным, как гудрон, напитком в ядерных дозировках. Легенда о пятидесяти чашках в день, возможно, является преувеличением — с таким ударом не справилось бы ни одно сердце, — но масштаб примерно понятен. Когда жидкий кофе переставал действовать, писатель начинал жевать молотые зерна всухую. В итоге «Человеческая комедия» была написана ценой сожжённого желудка и изношенного сердца, которое остановилось в пятьдесят один год.

На фоне французского трудоголика «наше всё» Александр Сергеевич Пушкин выглядит образцом здорового образа жизни. Существуют байки о том, как Пушкин любил загулять, но главным творческим стимулятором поэта всегда был обычный лимонад. Камердинеры вспоминали, что во время ночных бдений (а Пушкин любил работать, когда светская жизнь затихала) графины с лимонадом исчезали один за другим. Видимо, пузырьки газа и сахар бодрили солнце русской поэзии лучше, чем шампанское «Вдовы Клико».

А вот Фридрих Шиллер, флагман немецкого романтизма, использовал крайне негуманные по отношению к окружающим методы. Его муза отказывалась посещать кабинет, если в воздухе не витал специфический аромат гниения. Поэт специально набивал ящики стола гнилыми яблоками. Бедный Гёте, однажды заглянувший к другу, едва не лишился чувств от этого амбре, а Шиллер в этой атмосфере распада создавал возвышенные оды.

Если химических стимуляторов не хватало, в ход шли жесткие режимные ограничения. Виктор Гюго, человек, подаривший нам «Собор Парижской Богоматери», прекрасно знал за собой грешок прокрастинации. Соблазны Парижа были слишком велики, а воля — слаба. Поэтому Гюго поступал радикально: он приказывал слуге забрать всю его одежду и запереть её в шкаф. Оставшись в буквальном смысле в чем мать родила (или завернувшись в шаль, как римский патриций в тогу), писатель оказывался заложником собственного романа. Выйти на улицу в таком виде было невозможно, и оставалось только одно — писать.

Гоголь тоже не искал лёгких путей, но его странности носили скорее невротический характер. Классик работал стоя за конторкой — привычка, которую сегодня продают айтишникам как передовую эргономику, а в XIX веке считали чудачеством. Параллельно с работой мысли шла мелкая моторика: Николай Васильевич катал из хлебного мякиша шарики. Это занятие настолько его поглощало, что он мог машинально подкидывать эти «снаряды» в тарелки соседям по обеду, что, безусловно, добавляло пикантности трапезе.

Но, пожалуй, самые интересные методы настройки на рабочий лад демонстрировали скандинавы и англичане. Норвежский драматург Генрик Ибсен черпал вдохновение в чистой ненависти. На стене его кабинета висел портрет его шведского коллеги и заклятого врага Августа Стриндберга. Ибсен называл его сумасшедшим (что было недалеко от истины, учитывая паранойю шведа), но признавался: «Я не могу написать ни строчки, если на меня не смотрят эти безумные глаза». Чарльз Диккенс, главный сказочник викторианской Англии, искал вдохновение в местах, куда нормальный человек пойдет только под дулом пистолета. Его тянуло в парижский морг. Он мог часами рассматривать неопознанные тела, называя это «притягательностью отвратительного». Для писателя, чьи романы полны мрачных тайн и социальных язв, это был, видимо, способ прикоснуться к правде жизни в её самом неприглядном проявлении.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

Панки-дворяне.

В старом посте Начетчика нашел очень любопытную информацию о обедневшей аристократии из Самарской губернии. Надо отметить, что в Самарском Поволжье в XVI-XIX вв. Было много мордвы (эрзян и мокшан). Это традиционная территория их проживания.

Поэтому, в данном случае термин "панки", по-видимому, мордовский, так как это средневековое название мордовских князей и мурз.

В XIII-XIV веках вотчины мордовских князей располагались на землях Мещеры и по Мокше, левобережью и водоразделу Алатыря, Оки и Тёши, под Нижним Новгородом и в районе города Мурома. Мордовские княжеские фамилии известны с XV века. Так, в документах этого периода упоминается об эрзянском князе Ромодане и мокшанском князе Мокшазарове.

В XVII веке потомки мордовских князей привлекались для несения сторожевой и казачьей службы на Дону, они селились с русскими и татарскими казаками вдоль Белгородско—Симбирской укреплённой линии. По данным Алатырской, Атемарской, Верхнеломовской, Керенской и Пензенской десятен, на указанной черте несли службу 61 мордовский князь и 179 мордовских мурз. В Симбирском уезде было 7 деревень служилой мордвы. Во 2-й пол. XVII века мордовские князья Бетей и Фёдор Сабановы несли городовую казачью службу в Верхнеломовском уезде, за что получили здесь значительные земельные наделы и денежные вознаграждения.

Потомки мордовских служилых людей постепенно ассимилировались в среде русского дворянства, приказных служителей, канцелярских служителей, торгово-промышленного люда, крестьянства и казачества. 

Таким образом термин "панки", мордовский.

Традиционалист.

#мордва #самара #этнография #XIXвек

#lacewars_Статья

В школьные годы, проходя программу по литературе, мы, по команде учителя, дружно искали в гоголевских «Мёртвых душах» глубокие социальные язвы. Но что если посмотреть на это, без шуток, великое произведение с другой стороны? Со стороны Чичикова, например. Его глазами. Тогда мы увидим детально прописанный бизнес-кейс по извлечению сверхприбыли из бюрократических дыр Российской империи середины XIX века. Павел Иванович Чичиков — это, если угодно, первый отечественный «инфоцыган». И если те продают воздух в переносном смысле, то Чичиков собирался продать его юридически, причём самому надежному контрагенту — государству.

ЧИТАТЬ

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

Цыганка, гадающая по руке в группе женщин, 1930-е гг.,

Кострома (бывшая Ивановская Промышленная область). Из собрания Костромского государственного историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.

Подготовка описания и изображений Илоны Махотиной.

#кострома #1930годы

#lacewars_истории

Метеоролог из норы: как сурок стал американской суперзвездой

Каждое 2 февраля Америка наблюдает за странным ритуалом, разворачивающимся в маленьком пенсильванском городке Панксатони. Группа солидных мужчин, одетых в старомодные фраки и цилиндры, напоминающая то ли похоронную процессию викторианской эпохи, то ли тайное общество масонов, собирается вокруг пня на Индюшачьей горке. Они с благоговением извлекают на свет заспанного грызуна, чтобы задать ему один-единственный вопрос: «Когда весна?»

История Дня сурка началась задолго до того, как Билл Мюррей застрял во временной петле. Корни праздника уходят в глубокое европейское прошлое, где христианский календарь встречался с отголосками языческих поверий. Второе февраля — это Сретение Господне (Candlemas на Западе), самая середина между зимним солнцестоянием и весенним равноденствием. Для средневекового крестьянина это было тяжелое время. Запасы еды таяли, дрова заканчивались, и было не ясно, долго ли ещё мёрзнуть. Существовала примета, что если на Сретение погода ясная и солнечная — жди беды и затяжных холодов. Пасмурное небо, наоборот, сулило скорое тепло. Действительно, как мы теперь знаем, ясный морозный день в феврале часто является признаком устойчивого антициклона, который может заморозить все живое ещё на месяц.
В качестве природных оракулов европейцы использовали тех, кто спал зимой. У немцев главным метеорологом работал барсук. Поговорка гласила: «Если барсук видит свою тень, значит, зима продлится ещё четыре недели». У других народов эту роль выполняли медведи или даже ежи. Считалось, что животное, проснувшись и увидев яркое солнце (и, соответственно, свою тень), пугается и лезет обратно досыпать. Если же теней нет — можно смело выходить наружу.

В XVIII веке немецкие переселенцы, которых позже назовут «пенсильванскими немцами», массово потянулись в Новый Свет. Они везли с собой свои сундуки, Библии и, конечно, приметы. Оказавшись на холмах Пенсильвании, колонисты вскоре увидели, что барсуки там были редкостью. Зато в изобилии водился лесной сурок. Этот зверёк как раз подходил под описание «того, кто спит в норе». Поэтому за неимением барсука погоду стал предсказывать сурок. Так европейская традиция получила новую прописку и новый тотем.

Долгое время это оставалось локальным фольклором, пока за дело не взялась пресса. Официальным днем рождения Дня сурка в США считается 2 февраля 1886 года. Клаймер Фрис, редактор местной газеты Punxsutawney Spirit, провозгласил Панксатони «Всемирной столицей погоды», а местного сурка Фила — единственным легитимным предсказателем. Фрис и его друзья организовали «Клуб сурка», придумали те самые цилиндры и разработали сложную мифологию. Согласно легенде, Фил не просто сурок, а бессмертное существо. Каждое лето на специальном пикнике члены «Внутреннего круга» поят его магическим «эликсиром жизни», каждый глоток которого продлевает жизнь грызуна на семь лет. Более того, Фил якобы разговаривает на особом наречии — «сурковом», который понимает только президент Клуба. Именно президент наклоняется к зверьку, выслушивает прогноз и переводит его остальному человечеству.

За более чем 130 лет наблюдений Фил предсказывал «долгую зиму» (то есть видел тень) более 100 раз, и лишь около 20 раз обещал раннюю весну. Современные климатологи, не поленившиеся проверить прогнозы грызуна, утверждают, что точность его предсказаний колеблется в районе 39–40%. Иными словами, подбрасывание монетки дало бы более надёжный результат. Однако это никого не смущает. Десятки тысяч туристов ежегодно приезжают на Индюшачью горку не за точным прогнозом, а за чудом и атмосферой единения.

Но монополия Фила не вечна. В Северной Америке появилось множество региональных пророков. Например, в Нью-Йорке есть свой герой — Чак из зоопарка Статен-Айленда, чью точность оценивают в 80–85%. Однако работа с дикими животными чревата эксцессами. В 2009 году нью-йоркский Чак, видимо, будучи не в духе, укусил мэра Майкла Блумберга за палец, прокусив толстую перчатку.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы

#lacewars_истории

Кость в горле короля: как Псков остановил Стефана Батория

Четвёртого февраля 1582 года последние отряды армии Речи Посполитой, гремя пустыми котелками и проклиная русскую землю и её злой народ, потянулись прочь от стен Пскова. Для жителей города это был конец героической обороны, длившейся полгода. Для короля Стефана Батория — конец его плана по быстрому разгрому Московского царства. Долгая и муторная Ливонская война наконец-то сворачивалась. Но то, что произошло под стенами Пскова, заслуживает отдельного разговора, потому что именно здесь споткнулся уже начавший торжествовать враг.

К 1581 году ситуация для России складывалась не лучшим образом. Война шла уже двадцать третий год, страна была истощена, а Иван Грозный — стар и утомлен. Как раз тогда же у него появился новый враг — Стефан Баторий или Иштван Батори. Венгр по происхождению, трансильванец по рождению, он занял польский трон с чёткой программой: навести порядок, собрать налоги и выбить русских из Ливонии. Он набрал кредитов у немецких курфюрстов, нанял лучших профессионалов своего времени — венгерскую пехоту, немецких рейтар, шотландских стрелков — и двинулся на восток. Это была армия нового типа: мотивированная деньгами, дисциплинированная и великолепно вооруженная. Полоцк пал, Великие Луки сгорели. Следующим в списке стоял Псков.

Секретарь короля Ян Пиотровский, увидев город, записал в дневнике: «Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Париж!» Но, как выяснилось позже, умирать под «русским Парижем» оказалось куда неприятнее, чем гулять по французскому. Баторий планировал подойти, быстро пробить брешь, ворваться, вырезать гарнизон, и пойти дальше на Новгород. Восьмого сентября 1581 года тяжелая осадная артиллерия разнесла участок стены между Покровской и Свиной башнями. Наёмники, предвкушая грабёж, рванули в пролом. Но Воевода Иван Шуйский подготовил сюрприз. Когда поляки и венгры, уже празднуя победу, ворвались в башни, они обнаружили, что за первой стеной их ждет вторая — деревянная, наспех срубленная, но густо утыканная бойницами с пищалями. А на Похвальском раскате молчал до поры до времени главный аргумент воеводы — гигантская пушка «Барс». Когда штурмовые колонны сгрудились в проломе, «Барс» рявкнул и плюнул картечью. Элита королевской пехоты просто исчезла в облаке крови и пыли.

В бой пошли все: стрельцы, спешенная дворянская конница, монахи с иконами и даже женщины с детьми, таскавшие камни и воду. Свиную башню, захваченную врагом, русские просто взорвали, подкатив под нее бочки с порохом. Атака захлебнулась. Баторий, наблюдавший за этим из своего шатра, был раздосадован. После провала штурма началась осада — тягучая, нудная и страшная. Король Стефан пытался рыть подкопы, но псковичи рыли встречные галереи и взрывали минеров под землёй.

А потом пришла осень, плавно перетекшая в суровую русскую зиму. Европейские наёмники, привыкшие к более комфортным условиям труда, начали роптать. В траншеях стояла вода, еды не хватало, дрова приходилось добывать с боем. Пиотровский в дневнике уже не сравнивал Псков с Парижем, а меланхолично подсчитывал трупы замерзших солдат и жаловался на цены на вино. Наёмники требовали денег, а казна была пуста. Баторий оказался в ловушке: уйти — значит потерять лицо, остаться — значит заморозить армию. Псков же, несмотря на бомбардировки и голод, огрызался дерзкими вылазками. Всего гарнизон Шуйского за время осады совершил 46 нападений на лагерь противника.

В итоге нервы сдали у всех. Иван Грозный, понимая, что страна больше не вытянет войну, пошёл на переговоры. В январе 1582 года в Ям-Запольском был подписан мир. Условия были тяжелыми: Россия отдавала Ливонию, за которую воевала четверть века. Полоцк и Велиж тоже уходили короне. Но Псков выстоял. По условиям договора, город и его пригороды оставались за Россией. Баторий, скрепя сердце, отдал приказ сворачивать лагерь. Это была странная победа — он получил земли, но потерял армию и шанс добить Россию. Четвёртого февраля поляки окончательно ушли, и Псков открыл ворота миру. Город был полуразрушен, выжжен, но так и не покорился.

@lacewars