Культура, прежде всего, подвижный и восприимчивый организм, который растет и развивается. «Культура, о сущности своей, не знает разрушения как такового. Она безудержно, беспрестанно создает, она постоянно покрывает новым, высшим куполом несовершенство вчерашнего дня» . Этот «организм» постоянно поглощает извне. А кто или что способен его питать? Только люди. Люди непрерывно создают все новые и новые духовные и материальные ценности, и все это можно назвать созиданием культуры Таким образом, все, что происходило и происходит в жизни людеи, является кирпичиками в храме культуры, который будет воздвигаться, пока живо человечество.

Мир содрогнется, перевернется и уже не будет таким, как прежде, когда у человека окажется путь к безграничной власти. И вот он... Так близко этот путь. В руках простого смертного.

Теплоход «Москва» тихо полз по течению Волги. Сгустки черной толпы стояли у 12-го причала и закуривали рядом с такими же черными машинами.

В руках местного вора в законе оказалась очень страшная вещь — меч, что олицетворял стойкость духа и силу народа. Но меч ли на самом деле это был? Или что-то глубинное, таящееся, слитое в шеффилдскую сталь?

Одно лишь касание твердой, черствой руки Законника, блеск красных звезд на ножнах — и мир тотчас перевернулся с ног на голову.

Лучезарный всплеск — и теплоход замер, продолжая будоражить волны под собою. Черный человек будто держал в руках солнце. Грезы о наступающем теплом лете 93-го стали давними воспоминаниями, а ветреная зима 91-го — предстоящей интригующей.

— Смотри, старик! — держа в руке сияющий меч, гордо выкрикнул Алексашка.

В глазах его — хищный блеск.

С теплохода по правую сторону открывался невероятный вид на город. Но это будто бы не родной город. Не узнавал старик Полымяк его. Оттого и не на шутку испугался он.

Гордый фасад набережной сокрылся в красных флагах и георгиевских лентах. Всё кричит фальшивым голосом о великой победе и бьет себя в грудь за почивших дедов и прадедов. Родина Мать ослепла и оглохла от мощнейших лучей света прожекторов и толп обезумевшего народа. С набережной линии так и кричат стенды «СТАЛИНГРАД» в безмолвную степную пустоту левого берега.

Глаз поймал видение: сотни тысяч безвинных смертей сыплются в карман больших людей, город рушит память о себе же до основания.

— Не может быть... — прогудел своим басом Полымяк. — Что же ты наворотил, окаянный?!

Он с гримасой ужаса повернулся к Алексашке. Пелена с его глаз спала. Старик окончательно потерял веру в светлое будущее трудами своей долгой жизни. Он вмиг потерял надежду на величие общины, на величие своей веры, которую так хотел вернуть к жизни. Она сквозь пальцы ускользала за борт теплохода, сливаясь с течением реки.

— Это будущее, — холодно и властно отрезал Законник.

Алексашка крепко держался за сияющие ножны. На лице — безразличие, а глаза его будто бы смотрели в самое сердце легендарного меча, без страха увидеть запретное, без страха столкнуться с последствиями.

С этого момента глаза старика не видели более Алексашки. Не было больше нерадивого сына, когда-то верного друга. Был теперь Вор в законе Егерь, и никак иначе.

В безумии и бесконечном цикле отвратительных видений Полымяк сказал Егерю:

— Я позволю тебе возглавить общину.

Больше он не проронил ни слова.

Что для него эти видения значили? Как он их понял? Знал только сам старик. Из-за желания уйти от уготованной участи он согласился отдать общину — частичку чистоты и света — на растерзание Вору — царю холодного расчета.

На причал Полымяк сошел уже незрячим до конца своих дней. Страх перед невозможностью не терять почву из-под ног лишил его возможности видеть будущее собственными глазами.