Друзья-москвичи, у нашего литинститутского карасса (как метко назвала нас однажды Алина, позаимствовав термин у Курта Воннегута) намечается традиционный весенний поэтический вечер. Я тоже буду читать, приходите!

19 марта состоится творческий вечер «Послезавтра», приуроченный ко Дню поэзии, который во всём мире отмечают 21 марта. В кафе «Хитрые люди» выступят выпускники Литературного института им. А.М. Горького и их друзья. Со сцены прозвучат стихи на вечные темы и на злобу дня.

Состав выступающих: Дмитрий Ленский, Катерина Корнеенкова, Диана Чуяшева, Дарья Лебедева, Елена Борок, Дарья Пиотровская, Алина Бурмистрова, Елизавета Станиславская, Элла Толмачёва, Павел Пушкарёв, Сергей Долгов, София Ставская, Малена Шарма.

Весенние встречи со зрителями стали уже традиционными для выпускников Литинститута 2015 года. Поэты приглашают вместе поколдовать, «заговорить» весну прийти скорее, вдохнуть полной грудью, ощутить единение и подарить друг другу немного тепла.

Когда: 19 марта
Начало в 20.00
Где: кафе «Хитрые люди» на Винзаводе
Адрес: Сыромятнический переулок, дом 1/8, стр. 10, м. Курская
Вход свободный

#староедоброе #художка #книгасполки2026

Григорий Служитель. Дни Савелия. — М.: АСТ, РЕШ, 2019. — 380 с.

Об этой книге уже много написано, возможно, я где-то буду повторяться. Нет, не жалею, что прочитала ее только сейчас, может, заодно напомню о ней тем, кто еще не, — и тем, кто да, но давно, тоже, потому что, мне кажется, она и для перечитывания хороша.

О чем многие уже сказали, и я присоединяюсь к тем, кому книга понравилась: это текст потрясающей гуманистической силы, примиряющий с жизнью и смертью, очищающий. Как поддержка и теплота в минуту, когда тебе грустно, как земля, выглянувшая из-под снега в начале весны. Можно, конечно, найти слабые места: где-то сказано слишком в лоб, где-то зашкаливает лиричность и появляется некая искусственность, где-то что-то еще — но на выходе не об этом хочется думать и вспоминать. Потому что эта трогательная, местами смешная, местами грустная и как будто безнадежная (но при этом иррационально полная надежды и любви) история жизни одного обычного московского кота дарит настоящее утешение. Может, я читала ее именно в тот момент, когда мне необходимо было такое вот честное утешение — не в духе «всё будет хорошо», а «кто его знает, как оно будет, но сейчас мы живы, у нас есть хорошие воспоминания, планы на будущее и даже мечты».

В том, как сделано, есть моменты, которые очень понравились: Григорий Служитель мастерски переключает регистры — где-то хохочешь, где-то чувствуешь глубокую печаль, каждый эпизод рассказан по-разному, в разных тональностях и темпе (вот не зря же Савелий воспитан на классической музыке, несшейся из окна в Шелапутинском переулке).

Часть под названием «Записи Белаквина» — явный оммаж Саше Соколову и «Школе для дураков», там тоже есть глава «Теперь. Рассказы, написанные на веранде» с разрозненными новеллами, как будто не имеющими прямого отношения к сюжету книги. И там, и тут эта глава прерывает рассказ, задает другой ритм, меняет фокусировку и даже дает возможность чуть-чуть выдохнуть. Каждый рассказ из этой главки — как вырванный из контекста кусочек чьей-то жизни, к которой подключаешься в случайном месте и так же внезапно отключаешься. Талантливо и жизненно.

Еще один эпизод, на который обратила внимание: работающий курьером киргиз, у которого в этот момент живет Савелий, привозит заказ в Студию театрального искусства, где работает автор нашей книги, — он же безошибочно узнается в персонаже-заказчике:

«Рыжий мужчина спросил у Аскара, что со мной случилось. Аскар замялся и не смог ответить. Тогда актер нахмурился и вдруг протянул ко мне руки. Он аккуратно обхватил мою голову, так что вся моя морда как-то съежилась. Потом взял на руки и уставился мне прямо в глаза <тут уберем спойлер>. Он смотрел на меня насупив брови, строго и хмуро, думая что-то свое, будто я подтверждал какую-то его догадку, будто эта догадка пришлась кстати некоторым его размышлениям».

Не делится ли автор прозрением, моментом рождения целого замысла или одного из сюжетных поворотов, не поэтому ли приходит на страницы в роли камео? (чуть-чуть по диагонали просмотрела интервью с Григорием, не увидела, но, возможно, он где-то об этом говорил). Даже если нет, приятно встретить автора среди людей, с которыми так или иначе соприкасался Савелий.

Коты, люди и Москва (локации между Таганкой и Площадью Ильича, Курским вокзалом и Китай-городом, Замоскворечье и Басманный) — равны в правах в этой истории: за судьбой каждого человека и кота, даже проходного, следишь с волнением и интересом. Что касается Москвы — именно эти места, каждое из них, вызывает у меня лично теплые воспоминания. Где-то я работала (например, экскурсоводом в музее Рублева, что в Спасо-Андрониковом монастыре), где-то училась, где-то много гуляла, где-то выступала, где-то просто бывала в гостях, а в Елоховке и в Никите Мученнике наш хор неоднократно пел на рождественских и пасхальных службах, о, эти восхитительно бессонные ночи. Поэтому мне было несложно въяве представлять, где бродил и жил Савелий.
↓

Ирония и лирика идут здесь рука об руку — ну как не развеселиться и не взгрустнуть над жизненностью, например, этого эпизода:

«Однажды я встретил свою хозяйку с Большой Полянки. Она наклеивала на столб объявление о моей пропаже. Слезы стекали по ее щекам, сигарета была неловко зажата в губах как-то кверху, клей-карандаш, которым она неумело орудовала, ломался и крошился. Я подошел и уселся прямо рядом с ней. Горе ослепляет. Она не заметила меня и пошла к следующему столбу».

Главное, о чем хотела подумать, проливая слезы над последними страницами. Здесь между строк есть важное высказывание о личной свободе и о границах не в модном нынче ключе, а в таком прямолинейном, жестком: люди «причиняют» добро и котам, и другим людям, и часто это добро нежеланное, неполезное. Разрывающая сердце концовка, в которой Савва изящно уходит из очередных протянувшихся к нему человеческих рук — и уходит навсегда — говорит о неоптимистичном взгляде на жизнь, что проблему эту невозможно решить. Все мы невольные «абьюзеры», забывающие — опять же кто невольно, а кто вполне осознанно — о том, что не только животные от нас отличаются, но и другие люди — другие. Череда эпизодов, иногда связанных с котами, а иногда и нет, рассказывает печальную повесть таких «насилий» от всего сердца и по душевной доброте. Уравновешены они с двух сторон: сценой избиения животного ни за что, просто так, — акт необъяснимой, подлинной, ничем не оправданной жестокости, на фоне которой маленькие акты принуждения выглядят если не невинными, то по-человечески понятными, с другой стороны встречаются проявления чистой бескорыстной доброты с полным принятием чужой личности и ее реальных потребностей. Сравнение одного с другим ставит много вопросов, на которые каждый найдет — или не найдет — собственный ответ.

Котам как будто и сложнее, и проще отстаивать свободу: сложнее, потому что они слабее и меньше, они бессловесны, а проще, потому что они могут просто «утечь», сбежать из ситуации или квартиры. Человек далеко не всегда убегает, даже если может: его удерживает толпа внутренних голосов, стереотипов, надежд и обязанностей, а дар речи необязательно помогает объясниться. Сближение котовых и людских судеб высвечивает как различия между нами, так и нашу похожесть. Иногда сложно понять, подстроиться, подладиться к другому существу, ведь оно всегда в чем-то иное, и Служитель (между строк, не напрямую) пишет о том, что это личный выбор — пытаться (и знать, что попытка может иметь любой исход) или не пытаться. И о том, что в разные моменты жизни и в разном состоянии можно делать разный выбор, сближаться или не сближаться. Сближение приводит и к возможности найти родственную душу, и к страху/возможности ее потерять, и к ошибке, когда доверие оборачивается адом. И это снова о свободе и границах, пожалуй, просто с еще одного ракурса.
Ω

Написала для журнала Prosōdia о сборнике «Хлебные ангелы» самобытной и очень интересной поэтессы из Казани Камилы Латыповой.

#поэзия #ссылки

#поэзия #новинка

Жужа Раковски. Fortepan / пер. с венгерского Наталии Дьяченко, Оксаны Якименко, Ксении Лобановой. — М.: libra, 2025. — 96 c., ил. — (Серия «merleg»).

Сборник стихотворений венгерской поэтессы Жужи Раковски (род. в 1950) вдохновлен фотоархивом «Fortepan», названном по бренду одноименной фотопленки и в котором на данный момент собрано более двухсот тысяч изображений — благодаря им можно увидеть и почувствовать атмосферу быта в Венгрии ХХ века. Для поэтессы эти кадры становятся поводом или точкой отсчета для размышлений о времени, памяти и дорогих сердцу мгновениях и предметах, которые теперь можно вернуть к жизни только через слова или изображения. Причем пишет она не только о времени, которое застала, — вот, например, строки по мотивам фотографии, на которой изображена пара начала ХХ века:

Подушки, шкаф с фамильным серебром —
квартиры изнутри: уют лиан.
За горизонтом времени вулкан
уже дымит, но небо ясно. Дом

в центре: комнаты с высоким потолком.
Безделки в пыли: страшный сон служанок,
давно уже почивших. Розы в кадках.
Шнурованная обувь. Юбки в пол.

У этой книги потрясающий «вайб» — Раковски пишет как будто даже не прозой (в русском переводе сохраняется размер, не всегда есть рифма, но это, конечно, поэзия), а единым мысленным потоком, словно это ритмизованный отпечаток сознания. Иногда это похоже на рассказ (и тогда выглядит как прозаическое высказывание в стихах), иногда на чужое воспоминание, в которое поэтесса как бы вглядывается, додумывая подробности и события, случившиеся или которые могли случиться, и оттого сыплет деталями, описаниями. И добавляет множество оговорок — «возможно», «может быть», воссоздавая жизнь там, где остался только отпечаток с пленки, вырванное из контекста изображение:

В углу темнеет кресло (виден край
обивки полосатой), может быть,
прабабушкино было, две войны
оно пережило, хотя едва
однажды не пустили на растопку.

Проходит детство наше меж вещей
безвременных: рождаются они
тогда же, что и мы, — а до того
нас ждут, возможно, в бытии до бытия.

Это и повод поразмышлять:

О прошлого отмене нам толкуют,
но резкие границы не видны.
Пускай поверхность времени бушует,
волненье не дошло до глубины.

Ее сложно цитировать, вырывая отрывки из бесконечного потока воспоминаний-размышлений, ностальгических картинок, созданных из перечислений, предметов, обстановки, света, погоды, сезона — всего, что создает мгновение, которое ты (как фотокамера) сохраняешь (или не сохраняешь) на пленке памяти. Оно сохранено, запечатлено — но не окончено, у него есть предшествующее ему и следующее за ним мгновение, возможно, навсегда забытое, — из них создается поток жизни, частью которого ты оказываешься, рождаясь в одной точке и умирая в другой. Но и до тебя шла жизнь — как будет длится после. Так и стихи Раковски длятся и вьются веревочкой, в них есть этот нерв из прошлого в будущее, но при этом они по-своему статичны, как очень подробный, но все-таки фотокадр.

Порой одной-двумя фразами поэтесса точно и больно обобщает действительность:

Вся жизнь — один сплошной микрорайон,
цветные лоджии, и матери в неврозе
декретном перед местной бакалеей
с колясками гуляют по аллее.

Есть еще две подборки в журнале «Звезда» в переводе Дарьи Анисимовой, там перевод более конвенциональный — и почему-то из-за этого ощущение бесконечного потока (времени, слов, картинок, впечатлений), в который засасывает читателя, сглаживается, как будто более четкое соблюдение метра и рифмовки слишком уж структурирует хаос жизни, который пытается передать Раковски. Я не смогу сравнить с оригиналом, но мне показалось, что переводчицы этого сборника осознанно где-то оставляли только ассонансные рифмы, где-то вообще отказывались от рифм, где-то добавляли ритмические сбои — и это «как» более органично тому «что», которое поэтесса пытается донести. Конечно, я могу ошибаться.

В любом случае это такие стихи, к которым хочется возвращаться. Стихи, которые пробуждают и собственную память, и заставляют внимательнее вглядеться в жизнь вокруг.

#эссеистика #новинка

Джон Бёрджер. Здесь — место нашей встречи / пер. с англ. Ольги Гавриковой. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. — 256 с.

Тонкая, атмосферная эссеистика с географическим флёром от художника и арт-критика Джона Бёрджера. Восемь новелл, в которых он бродит по определенным местам (Мадрид, Лиссабон, Краков) «физически» и метафорически — в памяти, ловко соединяя прошлое с настоящим, воскрешая умерших, с которыми запросто ведет беседы. Абсолютная проницаемость времени и пространства в текстах Бёрджера создает эффект, как в фильме Вильнёва «Прибытие», — всё происходит одновременно, жизнь идет по кругу, чужие рассказы можно пережить с полным набором ощущений, а пережитое самостоятельно нивелировать до смутного воспоминания, едва укладывающегося в слова.

Фирменный прием Бёрджера — перескакивать с предмета на предмет, с мысли на мысль, таким образом соединяя на первый взгляд несоединимое. Но ведь именно так и работает память: слово, обозначавшее сорт сливы, переносит обратно в тело десятилетнего мальчишки, и вот уже на языке ее вкус (еда — один из самых надежных способов телепортации). Музыка, звуки улицы, птичье пение, книги, случайно найденная в ящике фотография, запахи, наконец — всё это быстро и без нашего согласия перемещает сознание в иные времена, пространства, состояния:

«Приближался садовник на газонокосилке. Послышался шум двухтактного мотора и запах свежескошенной травы. Не знаю другого такого запаха, настолько же связанного с началом: утром, детством, весной».

Несмотря на то, что автор делится личными воспоминаниями и рассказывает о людях, которых знал только он, тексты не герметичны, в них легко проникаешь со своими такими же или похожими впечатлениями, отражениями, моментами — они как блики на воде. Подвижны, драгоценны, ускользают, как только меняется цвет. И потянув за чужую ниточку, можно выйти к самому себе. Понравилась и предметность, материальность этих эссе — они не абстрактны, они полны деталей, ведь именно на детали опирается память. Вот этот отрывок, описывающий дом приятеля, идеально описывает и сами тексты Бёрджера — они наполнены, но в них нет ничего лишнего:

«Гостиную заполняли ковры, подушки, различные предметы, подставки под ноги, фарфор, сухие цветы, коллекции: гравюр, хрустальных графинов, картин. Трудно было представить, как что-нибудь еще, что-нибудь больше почтовой открытки, сможет обосноваться здесь — места не было совсем. Не менее трудно было представить, как что-нибудь можно было отсюда выбросить, чтобы освободить место, поскольку всё было найдено, подобрано и расставлено на протяжении многих лет с одинаковой любовью и вниманием. Не было ни одной ракушки, подсвечника, часов, табурета, которые бы выделялись или казались неуместными».

Есть интересное и с точки зрения исторической, не личной памяти, — например, как точно Бёрджер описывает состояние людей во время войны:

«Два его чемодана, которые он держал открытыми на полу, никогда не были полностью распакованы. В то время всё оставалось нераспакованным, даже в людских головах. Всё было на хранении или в пути. Мечты держали на багажных полках, в вещмешках и чемоданах».

Но Бёрджер не обесценивает ни мирное время, ни самые странные места, в которых довелось побывать: всё значимо, всё имеет право на хранение в шкатулке памяти, если оно чуть-чуть изменило, что-то добавило или отняло, с кем-то свело или разлучило, состарило или на мгновение вернуло в детство. Эта рябь на воде так же важна, как несущее вперед течение реки жизни.

А еще это добрые и красивые тексты, иногда сентиментальные, иногда смешные, иногда печальные, пугающие подступающей с возрастом пустотой. Впрочем, наверное, они для того и написаны, чтобы не дать пустоте победить. И самые пронзительные истории: «Краков», «Шум и Чинг», а еще одна, тронувшая в самое сердце, «Ислингтон», — о верности и одиночестве, о том, как умершие продолжают жить в нас, если мы готовы предоставить им жилище.

#новинка #нонфикшн

Фредерик Барбье. История библиотек: Коллекционеры. Тексты. Здания / пер. с фр. Н.Г. Рашковской. — М.: Колибри, Азбука, 2026. — 448 с.

Одна из самых увлекательных книг, прочитанных в последнее время, хотя это строго научный труд. Фредерик Барбье — французский историк и книговед, специалист по истории книжной культуры Западной Европы. Это определяет ограничения, о которых автор предупреждает в предисловии, — рассказ сосредоточен на истории библиотек и книжных собраний преимущественно в странах Западной Европы, а также США и некоторых странах Восточной Европы (Венгрии, Чехии). Российское книжное и библиотечное дело упомянуты несколько раз, но обычно в прямой связи с западно-европейским. Но в заданных рамках получился монументальный труд, затрагивающий все возможные аспекты и вехи развития книжного дела, книгоиздания, книгохранения и долгого пути от Античности через Средние века и Возрождение к современным библиотекам, какими мы знаем их сейчас.

Книга читается как приключенческий роман, начинаешь как за героев переживать за собрания книг, которые то сгорают, то разорены, то разграблены. Все эти случаи описаны скрупулезно с попыткой понять причины — меня впечатлила глава о Великой французской революции, которая оказалась для книжных коллекций катастрофой сродни падению Римской империи или утрате Александрийской библиотеки:

«Парадоксально, но из-за политических решений и событий 1789-1815 годов, идеология, питаемая оптимизмом и верой в Просвещение, привела к разрушению большинства зданий библиотек и значительной части коллекций, не предоставив, однако, возможности донести до народа книги, которые могли бы ему понадобиться».

Пишет Барбье и о цензуре, возникающей каждый раз, когда книги добираются до более-менее широкого круга читателей, о запрещенной литературе, существовавшей так или иначе всегда: «О секретных фондах говорили, что они находятся в "аду"». Учитывая сегодняшнюю попытку ограничить издание и продажу некоторых книг, очень интересно узнать, каким образом это происходило раньше — какие темы оказывались под запретом, какие авторы. Вообще Барбье как бы выстраивает спираль, на каждом из витков которой попытки сохранить и упорядочить знания сталкиваются с неразберихой, потерями и разрушением, причем поскольку количество книг возрастает, с каждым разом битва порядка и хаоса выходит на новый уровень.

Отдельно порадовали многочисленные и обширные цитаты из источников — можно услышать голоса людей, создававших библиотеки, хранителей, интеллектуалов, ученых и обычных читателей:

«Вот уже семь месяцев я в Орлеане, где намеревался провести несколько дней <…>. Но разные семейные дела, а главное, публичная библиотека меня задержали. Эта библиотека слишком мало известна, а заслуживает куда большего. Чтобы быть поближе к книгам, я поселился напротив нее»,

— пишет в письме другу некий д’Ансс де Вилуазон в 1793-м году. Как говорится, 100% понимания, любой книжный человек с удовольствием бы поселился в библиотеке.

Книга не такая уж большая по объему, стандартные четыреста страниц, и чувствуется, что некоторые моменты можно раскрыть подробнее, зато она дает полную и объемную картину — от возникновения идеи коллекционирования книг до ее воплощения в зданиях, специально проектируемых под библиотеки, от хаотичного собирания к каталогизации, изобретению классификаций, упорядоченным хранилищам, от частных собраний и закрытых коллекций к публичным национальным библиотекам и обратно — к появлению небольших районных библиотек, наконец к переосмыслению роли библиотек в новом цифровом веке. И все это сопровождается голосами живых людей, подвижников, читателей, хранителей, реформаторов.

Для протокола: не пойду на нонфик, мне лень))
Всем хорошо потусить!

Нашла старую фотку, когда нонфик проходил в ЦДХ. Такая она... хм... атмосферная.

Из того что позабавило и нашло отдельный отклик: мечта, чтобы кто-то поработал за тебя, а ты сидел сытый и довольный, была не только у шумеров. Возможно, это вообще самая древняя и вечная человеческая мечта :) Оказывается, отправляясь в загробный мир, египтяне брали с собой множество (чем больше, чем лучше) мумиобразных фигурок, которые назывались ушебти, «ответчики». Брали их для того, чтобы они работали за умершего, так как даже на том свете еда не падала с неба:

«Здесь покойный пирует за столом с подношениями и получает "лепешки и пиво, и быков, и уток, и хлеб, и все чистые вещи, и льняные одежды <…>, и хлеба всякие, и молоко, и вино, и небесную пищу". Однако, кроме пиршества, покойному нужно вспахать поля на упряжке быков и собрать урожай — пищу для аху, то есть прежде всего для богов <…>. Кстати, именно для этой сельскохозяйственной работы египтяне запасались таким большим количеством ушебти, которые трудились за своего хозяина. Таким образом, блаженное пребывание на Полях Хотеп даровало усопшему благоденствие и изобилие. Полное удовлетворение и покой сближает этот образ с райской обителью, хотя основа его для египтян была весьма прагматична: сытый желудок и отсутствие тяжелого труда».

Ника Лаврентьева очевидно обладает ярким талантом популяризатора — настолько четко выстроена структура и охвачены все важные аспекты. Удивительно, как много информации уместилось на таком небольшом объеме. Изложено очень понятно и увлекательно, автор ярко доносит своеобразие менталитета, реалий и ожиданий, верований, отношения египтян к жизни и смерти. Так что смело рекомендую к прочтению. Осторожно, можно сильно увлечься древнеегипетской культурой!
Ω