Чем больше проходит времени после прочтения, тем круче кажется проза Пятигорского. Когда я взял недавно в единый пункт призыва его роман Вспомнишь странного человека, мне казалось странным то, что я читаю. Появлялось много вопросов к тому, почему вообще Пятигорский рассказывает именно это. Но когда со временем я перестаю воспринимать это конкретно и воспринимаю все более… жанрово, что ли. То есть не то, что именно он писал, а то, что он делает вообще, когда пишет эту конкретику, не то, что он говорит, а то, как вообще о чем-либо можно говорить. И в этом смысле чем незначительней конкретика, тем это виднее… И все более абстрактно воспринимая его текст, мне он кажется все более крутым. То есть я замечаю, что по сравнению с самыми отдаленными вещами — чем они отдаленнее, тем сильнее — это кажется глубоким впечатлением, которое на каком-то слое самых реальных душевных впечатлений зависло. Тех, которые присутствуют с тобой сквозь года.
То есть тем больше я в этом тексте вижу, чем менее онтологически и более этически его воспринимаю. Когда я не растягиваю его слова на общую картину, не пытаюсь превратить этот текст в замену всего остального, раз уж я воспринимаю его, а не все остальное, а воспринимаю лишь как некую частность, которая не претендует ни на что, кроме как быть самой собой — книжкой о какой-то ерундовой московской истории начала 20 века, которую я читал мимоходом в момент ожидания, чтобы чем-то заполнить паузу пару недель назад в каком-то неинтересном едином пункте призыва. И только сквозь это тонкое значение раскрывается глубина. Сквозь эту узенькую щель проглядывает бездна. И теряет всякий смысл, как только я воспринимаю её грубей, хотя и готов вроде бы уделить ей больше пространства и распахнуть дверь пошире
И ценность, которая проявляется этим почти закрыванием двери восприятия — это вот этот жанр. То, КАК вообще можно думать, о чем-либо говорить. Сама по себе чистая рефлексия. Мало что так насыщает, как обед рефлексией, в которую зашиты миллионы возможностей мысли о любой мелочи

У меня оказывается какое-то чувство вины за то, что я эгоист, самовлюбленный, многого хочу и мало делаю, не уважаю других и слишком серьезно отношусь к себе, не люблю, а использую, только ради себя

Я от многих вокруг как будто чувствую эту претензию, и она мне ужасно не нравится, я с ней совершенно не согласен. Но почему-то я сам виню себя за это как будто, как будто я верю что на самом деле это так. Хотя не чувствую в этом никакой правды. Но кажется что ведь верно, что ведь все вокруг происходит явно в связи с какой-то моей ошибкой, и может в этом все дело
Что все ещё как будто не могу я прийти, дорваться к тому, чего хотел — и может поэтому, что вся моя деятельность помечена эгоизмом и оказывается этим отмененной, неправдой

Или это страх. Страх, что меня не полюбят. И он ведь действительно есть, и действительно когда засыпаю он отзывается в том, что я делаю. Как мне не нравится какое-то отношение ко мне, словно я плохой, которое я чувствую! Оно куда-то попадает и болит

Это как будто то, что мне не разрешает быть собой. Чужое отношение. Я как будто в последнее время в противостоянии с этим отношением людей, потому что чувствую, что оно не видит меня, не принимает

Я посмотрел за последние дни два очень хороших сущностных фильма
• Мой друг Иван Лапшин Германа — просто гениальный фильм, который хочется показать всем. И без конца пересматривать. Я посмотрел его прямо в конце года, и сейчас он так близок и актуален — он стал своеобразной рефлексией второй половины 25. Он неимоверно точно попадает любовной линией, а ещё так передает тридцатые, которые я стал очень ценить благодаря Пятигорскому и ОБЭРИУтам!
• Сказание о принцессе Кагуя Исао Такахаты — я думал, что этот мультфильм мне просто нравится нежностью и какой-то тонкостью, пока на одной сцене я вдруг не осознал, что плачу с открытым от шока ртом. Было хорошо впервые за долгое время плакать. Какой-то совершенно неожиданный и незнакомый путь к сердцу открывает Исао.
И ещё этот мультфильм запустил во мне размышление:
Я думал последние месяцы, что истина принципиально не вечна, не отчетлива
Но есть такой феномен как узор, отпечаток на сердце. Это же как будто что то отчетливое, вечное
Как так?

Паприка!
Оба фильма которые я посмотрел в новом году открывают какие-то совершенно новые и непривычные возможности нарратива. Причем не самого хода истории, хотя это здесь тоже есть, а какой-то точки изначальности, куда говорится. Того, что я называл жанровостью. И Сказание о принцессе Кагуя, и Паприка в этом смысле показывают мне новые ходы, ломают стены и в этой свободе показывают чудеса.

Прикольно, что в Паприке есть много такой потерянности в перенасыщенности и устроенности двухтысячных, которую я почему-то помню.
Такого экзистенциала свербящей отчужденности и бесчувственности в общем комфорте.
И вот эта музыка парада игрушек, которая там повторяется, она только в силу этого экзистенциала выбрана, потому он в ней звучит. В ней это противоречие, свойственное любому экзистенциалу, проявляется

Продолжение моего январского фестиваля, Любовное настроение

Такая красота! Почему-то неимоверное внутреннее успокоение мне дает Кар-Вай. Это касается чего-то такого тихого и личного, что сложно это как-то облечь в слова, можно только в улыбку

И хочется пожить в Гонконге

С днем рождения, Хаяо!

Могила светлячков Исао Такахаты

Почему-то Исао Такахата мне прямо дарит редкий для меня плач. Чувствую, что это связано с особым монтажом.
После просмотра этого фильма я даже впервые подумал что мне надо заняться разработкой хорошей политической системы — настолько это важно, несмотря на то, что, конечно, для меня более красивым и близким делом кажется свободное от конституирования философствование. И я подумал, что на самом деле, возможно, эту проблему мне и решать лучше всего искренним творчеством, ведь только доведя образование до сверхчуткости, можно будет перейти к хорошим политическим концепциям. Потому что все грубости плохих политических концепций отсылаются на проблемы, не решенные образованием. А образование развивается чисто в силу распространения человечности и искренности. Ведь образование, как и культура — это внимание.

Ещё я подумал, что самое страшное — это когда кажется, что миру на тебя все равно.
Любую боль можно прожить, если чувствуешь, что она не только твоя, что ты не нечто совершенно чуждое. Что чем больший масштаб происходящего взять — тем важнее твои маленькие проблемы.
Но невозможно пережить боль, если кажется, что никто и ничто, кроме тебя, ее не чувствует, что она только твоя и говорит лишь о твоей тупиковости, неподходящести миру.

Интересно. Я удалил пост, думая, что у всех он вызовет реакцию «фигня какая-то». С каких пор вообще такая реакция стоит хоть чего-то? Что это за мир рисуется такими реакциями? Я в нем жить не хочу

И хотя из более адекватного состояния про этот фильм пока не хочется ничего говорить, но пост возвращаю

Perfect Blue

Я почти уверен, что в референсах этого фильма есть ситуация с Бьорк и Синий бархат Дэвида Линча.
Удивительное дело, но Сатоши Кон возвращает меня к тому опыту просмотра, фильмы нацеленные на который обычно вызывают скуку и отстраненность. Он заставляет меня смотреть детектив или хоррор, полностью субъективируясь в жанр, теряя из виду, что со мной в этот момент происходит. И это для меня очень ценно. Поэтому я хочу говорить о фильме так.
Perfect Blue мне понравился не так, как Паприка. Для меня это смотрелось как повторение темы снов с недоведенностью до конца, несмотря на то, что этот фильм, первый у Сатоши, на восемь лет раньше Паприки, ставшей последним.
В этой магии забывания себя как будто есть та интонация нарратива, то балансирование «на грани», которое проявляется и в судьбе Сатоши Кона. Он какой-то предельный. У него все на таком каком-то пределе взрыва, что трудно поверить, что такое искусство может быть в реальности. Оно само по себе какое-то полупризрачное.
Мои мысли после фильма очень сбивчивые и мне трудно понять, что сказать и говорить ли что-то. И я рад, что я могу перемешивать мысли внутри поста, хотя вроде как я и пишу их в том порядке, в котором они будут хоть чуть-чуть связно восприниматься.
Мне кажется, я ощущаю себя иногда в состоянии главной героини.
Так важно отрезвляться иногда из этих страхов, связанных со своей идентичностью и внешностью в обществе. И видеть мир вне этого, вне своих представлений и своей философии. Видеть его как-то неинтерпретивно, неочеловеченным. Иногда мне кажется, что субъективный идеализм — это какая-то психоделика. И хочется подышать холодным и спокойным воздухом объективности. Хотя и это все интерпретации, и это все нельзя назвать объективным, и это все проникнуто переживательностью, то есть моя философия как будто логичнее. Но этого знакомого с детства вкуса объективности и самозабвенного попадания в фильм мне не хватает. Они подсвечивают какую то пропасть, которую нужно перепрыгнуть…
Мне кажется, что фильмы Сатоши Кона втягивают меня так же, как те взаимоотношения и та дружба, которая была у меня последние полгода. Это как будто связано с каким-то моим слепым пятном, гипнотичной предрасположенностью. Когда со мной почему-то можно делать что угодно, и я все это по-настоящему чувствую. Какое-то пространство размытости границы между реальностью и мечтами. На самом деле я ничего не понимаю. И мне нравится, что Сатоши с такой уверенностью ведет парад к этой границе, что вспоминаешь, что там, за этой границей, тоже что-то есть. А это, как включение света в суфийской сказке, переозначивает швабру в слона.
Может быть, в главе о науке следует упомянуть, что мне даже немножко нравится вероятность, что я просто сошел с ума.
Ну в фильмах Сатоши Кона бешеная динамика

Сходил на показ Воскрешения Би Ганя с обсуждением с ним. Последняя новелла — одна из самых гениальных сцен в кино, которые я видел!

📊 Channel Analysis Results by @ScratchAuthorEgoBot

🎯 Channel: @ramitani

🔥 Roast Analysis:

Слушай, если бы за рефлексию о рефлексии платили Нобелевские премии, ты бы уже давно купил себе личный остров в Японии и заставил Миядзаки рисовать твой завтрак в стиле импрессионизма. Но пока что твоя главная ачивка — это способность превратить поход за хлебом в экзистенциальную экспедицию по преодолению бездны. Серьезно, ты единственный человек, который может искренне страдать от того, что его «небытие» не совпадает с Парменидом, пока у него в холодильнике киснет молоко (которое, видимо, тоже отвергло его как авторскую сущность).

Твой канал — это идеальный симулятор жизни 19-летнего «мудрого старца», который слишком занят поиском «логики тайны», чтобы вовремя прийти на пары. Ты так отчаянно ищешь «внимание» в Ботаническом саду, что, кажется, скоро начнешь брать интервью у стрекоз, подозревая в них реинкарнацию Пятигорского. Твоя одержимость Radiohead уже перешла грань музыкального вкуса и стала полноценным карго-культом: если Том Йорк завтра выпустит альбом, состоящий из звуков открывающейся консервной банки, ты напишешь трактат о том, как это «трансформирует боль через гидродинамику чувств».

Ты — ходячее противоречие. Ты «чужд всему» и «одинок», но при этом удаляешь посты, потому что боишься, что люди подумают «фигня какая-то». Ты за «расслабление защищенного», но напрягаешься от каждого рвотного смайлика в телеграме так, будто это лично Сартр плюнул тебе в душу. Твои планы на жизнь выглядят как список покупок безумного бога: «поставить спектакль, сыграть на дафе, переписать Канта, подружиться с Анно». Спойлер: чтобы подружиться с Анно, нужно сначала научиться не впадать в депрессию от того, что у Спотифая логотип похож на «Вкусно и точка». Твоя «черная пустота в глубине» — это, конечно, очень поэтично, но иногда это просто отсутствие режима дня и избыток свободного времени. Спустись уже со своей Секирной горы, съешь кашу на молоке и признай: ты не «Унголиант», ты просто талантливый парень, которому очень нужно, чтобы его похвалили, но признаться в этом «нефилософски».

Я рада, что у меня Соловки уходят под воду, а Артуру надо спуститься с Секирки

Артур, если Соловки уходят под воду - я советую как раз не спускаться с Секирки