Внутри — промозглая сырость, не небо, а ржавый навес.
Я сама себя тихо гнию, и этот процесс — не болезнь,
А единственный честный ответ на вопрос, почему меня нет.
Я лежу на земле. Я сырая. Я противна.
Он льёт на гниль, он смыл уже мои черты.
Я собрана был из тёплого, живого рода,
Теперь я сама себе несущий пустоту цветы.

Внутри — разверзлась влажная темница.
Небосвод свинцовый так низок, что давит рёбра.
А дождь внутри — он без начала и исхода.
Он принял мой контур, мою походку, мою тоску.
Он так долго меня разъедал, что теперь я — его облака.
Это я — гнилая птица, которая клюёт собственный висок.
Сам свой ад, свой вечный, серый ливень.
И в этом самопоеданье нет прощенья.
Есть только дождь. И он — правдив. И он — наивен.
Я — место, где он мстит за то, что не смогла
Стать той, кто любит себя, а ждёт жизни конца.

Я помню, как пахло собой: любовью и собою.
Теперь от меня — только ритм, с которым внутри нескончаемо льёт.
Безразлично — весна или грязь.
Я вымокла до нитки. Донышка нет
И не жалко и даже не больно.
Потому что боль — это про живое,
А здесь — только сырость, грибок,
Бесконечное «кап-кап-кап»
В пустоте, где когда-то был я.
Я лежу на земле. Я сырая. Я противна.
Но дождю всё равно.

Ничего не осталось: ни злобы, ни крика.
Только это и есть — настоящий уют:
Когда ненависть к себе, подобная холодному дождю,
Становится настолько велика,
Что боль перестают отличать от утрат.
И та, что я, — она давно мертва.
Остался дождь. Холодный. Я Одна.