Так много выпили, что брага
сегодня плещется из глаз,
летит газетная бумага
и пролетает мимо нас.
Молчат петровские деревья,
дороги льются в города,
на сорок верст одна деревня
и вертикальная вода.
Оставь железную посуду,
я умираю или как?
Сверкают молнии повсюду,
и голос, стертый об наждак,
читает что-то к коринфянам,
как краткий курс ВКП(б), —
не это ль истина, что пьяным
вдруг открывается в тебе,
в сухой крови, Господь, in vino?
И обретает человек
глаза, размокшие, как глина
на рукавах библейских рек.

Фёдор Терентьев

Может, научишь меня выживать
Вяло прикуривать мятые губы
Не заставляя в словах заставать
Жир на больном хула-хупе

Рвёшься молчать, или шёпоты плещут
Гулы абортные воют на вид
Воздух съедобный невиданно легче
Благословит.

Артём Быков

лошадь современного мира
скачет сквозь ложь современного мира

раньше дрочили изменчивость оптики, чтобы
остров сокровищ брезжился сквозь пустырь

но пустырь оказался ямой, куда
падает мистер инкогнито с дыркой в башке

и смотреть на это сквозь дырку в башке дрозда
значит выстрелить детской хлопушкой себе в лицо

а вокруг безупречно жестокие малыши
предъявляют тебе за вообще-то любую речь

вот почему я закрыл фейсбук —
в этом зеркале чистая ненависть вместо глаз

помнишь, я не ответил на предложение погулять
и теперь твое тело мерцает в реальной петле

остальные друзья говорят: забей, не твоя вина
но моя вина радикально расселась внутри

терапия порой заклеивает обзор
и мы спим, как младенцы с монетками на глазах

я хочу протянуть ладонь тебе и тебе
я хочу, чтобы мне и мне протянули ладонь

Влад Гагин

в любой непростой ситуации
сажай дерево
мой посуду
пей чай
это беспроигрышные варианты
всегда доступные
и приводящие к полной победе
невозможно проиграть
вымыв тарелку
или залив кипяток
тебя спросят
что же ты будешь делать теперь
как жить
какое решение примешь
а ты скажешь
скорее всего
это будет яблоня
или ясень

Полина Синёва

их повадок так много в пространстве
и их речи так много в пространстве
никогда не любила мужчин
слишком много в пространстве их плоти

многодневная занятость у нотариуса
этой осенью очередь у нотариуса
в ней попарно звенят мать плюс сын
грудь его колесом гипс на локте

с нежным ужасом вдруг поняла
как красивы мужские лица
с невиновностью как роса
оседающей в их ресницах

П. Дубовик

ЗДЕСЬ

словно чащи в лесу облюбована нами
суть тайников
берегущих людей

и жизнь уходила в себя как дорога в леса
и стало казаться ее иероглифом
мне слово «здесь»

и оно означает и землю и небо
и то что в тени
и то что мы видим воочью
и то чем делиться в стихах не могу

и разгадка бессмертия
не выше разгадки
куста освещенного зимнею ночью —

белых веток над снегом
черных теней на снегу

здесь все отвечает друг другу
языком первозданно-высоким
как отвечает — всегда высоко-необязанно —
жизни сверх-числовая свободная часть
смежной неуничтожаемой части
смежной и неуничтожаемой части
здесь
на концах ветром сломанных веток
притихшего сада
не ищем мы сгустков уродливых сока
на скорбные фигуры похожих —

обнимающих распятого
в вечер несчастья

и не знаем мы слова я знака
которые были бы выше другого
здесь мы живем и прекрасны мы здесь

и здесь умолкая смущаем мы явь
но если прощание с нею сурово
то и в этом участвует жизнь —

как от себя же самой
нам неслышная весть

и от нас отодвинувшись
словно в воде отраженье куста
останется рядом она чтоб занять после нас
нам отслужившие
наши места —

чтобы пространства людей заменялись
только пространствами жизни
во все времена

Геннадий Айги

Перемещеньем облака разъятые двустволки:
Кондовые тела – над ними птичья плавь,
Мяндовые фантомы – в них паренье рыб.
Пчелиный пляс на аэроплече
В трех плоскостях запущенных качелей.
Под сводом флогистонной кладки
Его возлюбленные твари:
Озеро, роща, рой.

Михаил Ерёмин

Никогда не коснусь
виденного во сне.
И опять засыпаю.
Волосам тяжек груз
рук и воздуха. Падает снег.
Я наружу гляжу из сарая.

Сквозь проем мне видна
белая и без окон стена,
и в ней есть
ниша, чья глубина
неясна зрителю сна,
потому что для зрячего света
плоскими стали предметы.

В этой нише висит вверх ногами
мальчик. Мальчика твердое тело
слито с известью белой,
будто слабое пламя –

с воздухом. Рот и глаза
оторочены черной каймой.
Рассекает мне руки обрез золотой
книги тонкостраничной, откуда им взят

образец его казни. Я знаю:
через час,
этим мальчиком став, закрывая
умирающий глаз,

ты исчезнешь. И не уклониться
от рисунка на острой странице,
если только я сам
не раскрашу его. Волосам
тяжек груз посветлевшего воздуха. Блюдце
с высохшей кожурой мандарина
потускнело. Проснуться
и увидеть: окно не светлей
смятых простынь и делится длинной
полосой населенных камней.

Бледный блеск их неровных отверстий
неподвижен под утренней твердью.
Осыпается снег с ее белого края.
И опять засыпаю.

И, по пояс в реке
теплой стоя,
наклонившись туда, где река,
в темных складках песка
тебя вижу живую
и такую же кожу плеча своего я,
просыпаясь, целую.

Григорий Дашевский

Распорол печалью свое нутро,
спиртовал, а утром лежал ничком
и ножом для масла чинил перо,
но и пары слов не связал крючком
одного ума, острием фонем,
перебранкой спиц в тесноте угла,
потому, луна, я сегодня нем,
но в мозгу гноится твоя игла,
не речет, а только печет язык,
обжигает пазухи и гортань;
я остыл к поэзии, я привык,
разошелся шов и разлезлась ткань.

Фёдор Терентьев

С НАТУРЫ

Голубые окна, серые стены, едва
намеченный горизонт; хлопнула дверь, и нагрянула
ширь, обжигая красные губы.
Темный запах гниющей земли. Облокотившись
на каменные жилы, мы притихли - под стать
самоубийцам. Тлеет
заржавленный капкан. И ящерицы в тон
попадают бесцветной рельефности чахлых предметов.
К пространству
грузно липнут грязные вороны, которых бы следует здесь,
в пустыне, прокаленной добела, отогнать
на древнееврейском. Дуло к виску...
хотел бы? Нет, не теперь;
и с возрастом прозрачней, ближе
земная тайнопись. Как Вечный город умолк однажды
за час до появления варваров - так тишина сгустилась.
Почва
не смеет вздрогнуть. Лишь муравей щекочет перекрестье
пальцев,
и Азраил все ждет.

Шамшад Абдуллаев

ночь обнимает ночь
сад нелегко тих
булыжник запомнил дрожь
завтрашнего парада

ляжешь на куст роз
куст нелегко ал
пор на щеке как раз
иголок в саду как надо

спи как тебе след
ворон в голове считай
перечисляй корабли
перебирай знаки

воздух тяжёл как
сон о конце времён
и тьма обнимает тьму
нежнее большой собаки

Серёжа Дмитриев

Самой тихой тропой
Наугад, не вполне,
В час негромкой капели
И квёлой листвы

Как бывало со мной,
В тишине, в глубине
Тяжело переспелой
Бессмертной Москвы

Безымянной ладьей
С нерезною кормой
Заболоченный город
Беззвёздный пройду

Пусть меня усыпит
Фонарей зверобой
Терпкогласый кагор
Тополей на ветру

Кто не спрятался, я
Виноват, виноват
Заблудившийся тут
Не по возрасту юн

Пока серп косаря
Нас срезает как сад
Я мечтаю, что вдруг
Упадёт Гамаюн

Серёжа Дмитриев

я только то, что я чувствую: биение, первый удар
осыпается веером древесина косо врезается луч
в дым над мануфактурой где ты стоишь в белом
и глядишь на салют подорванной обороны
пока в нашем мире летают точки мой младший брат огонь
в поле ему не хватает дыхания

он сжимает моё лицо в ладонях я смотрю на бурьян
его руки текут по моему лицу я смотрю на бурьян
и на край этих сумерек

я только тот, кто разлучён с собой в этой акции навсегда
я разлучён с политикой в искрах под ленинградом
ты стоишь в белом у школьной доски внутри дыма
диктант двигает нас мы не знаем на каком говорить языке
берёзовый дёготь на краю этих сумерек ковры новых гостиниц
руки огня текут по моему лицу

Екатерина Захаркив.

Все осознай: и ночь, и смерть, и август.
В них твой портрет, портрет осенних окон,
ты вправлена в дожди, ты темный дождь, ты влага
ночных полей, где только одиноко
маячит столб вдали.
О ангел, слышишь —
вот исповедь земли,
вот повесть страха,
вот воздух осени, которым дышишь,
сырой травы величие и запах.
Здесь твой ночлег и мой неслышный шаг,
так оглянись назад перед полетом,
лети, ликуй и, осенью дыша,
гаси крылом крутые повороты
созвездий августа, пытаясь обогнать
саму себя печалью непомерной.
Вот тени птиц над озером люцерны,
и вот всю ночь уходят облака,
всю эту ночь уходят, оставляя
луну пустую, длинную луну,
и только столб, и только птичья стая,
и только ты,
и тянутся ко сну
цветы ночные.
Замирает сад
цветов и трав.
Я узнаю начало: ты — темный сад,
ты — дождь, ты — листопад,
лети, ликуй, кружись, моя случайность!

Все осознай: послезакатный сумрак, и тень его,
как стыд печальных лет,
пока не заперт
в памяти сумбурной
засмертный день, мой старый пистолет.

Леонид Аронзон.

не работают ритуалы скорби
не работают празднички
ритуалы починки
не работают тоже
плохо работает обряд сожжения столицы
ритуалы древесного огня
и осенние яблочные ритуалы
и жалостливые песни сидячих вагонов
и ритуал выхода в ночной сад:
там блуждающий огонь пролетит
там
а за ним пустота там
____
у меня худые плечи
и бездомная шинель
где бы милая прилечь
нам

Иван Белецкий

давай устроим что-то особенное
несмотря на препятствия
ограничения

ты в плаще я в тот год проезжала
качнулась карета
взгляды качнулись
простой народ затаил дыхание
одуванчики выцветшая обочина
можжевельник боярышник
всё со вкусом устроено

на равнине шатров
покрытой персидскими войнами
когда телеграммы
приходили не полностью
люди спрашивали на рынке
«что за крики в соседнем городе?»
«где мой пятый том неоконченный?»
только мы друг другу
подмигивали многозначительно

нам ли печалиться
ждать затмения
удивляться как всё запутано

если в каждой газете ты
а цветы на углу продавала я
господин приветливый ты и я
в позвоночнике спрятаны

чтобы знали они
что надежды нет
и любым пустякам
радовались

Влада Баронец

Сокол за пазухой в клетке грудной
слогом заласканным поговори со мной

в ветре разросшемся мяукая и крича
крутишься каруселью из синего кирпича

воздух под корень и вдох как косе трава
на крючке висит твое небо моя голова

чумные слова говоришь — взлетишь не взлетишь
чай не заяц в гостях, а кто — выговоришь сгоришь

вот летает он грудью по кругу косой звеня
воздух в клюв положив — выговори меня

Эх сошлись кувыркнулись в нем с половицею потолок
что за птица — не птица а крови грудной глоток

торкаешь дергаешь в ледяном роднике
неба ходишь один сам с собой льдинкою налегке
что стрелец в расписном сапоге

кто ты птица кривая — палач или пришлый врач
отчего что ни слово то крик то ль заплечный плач

отчего тебе клюв пока жив не вызволить из огня
крыло на сердце положив — выговори меня

Говори со мной проживи со мной
краешком да пером лезвием-топором
речкой-речью кривой да головой живой.

Андрей Тавров

у раны
нет ничего чем можно добраться
до мира хотя бы краешка чтобы
положить голову на колени
того кто бережёт кто греет хотя бы
прижаться маленьким роем
разойдённого шва барахтающегося неумело: (только
будь укрой только можно немного)
всё что надо чего лишён — закрыть глаза. .уснуть.
перестать быть
. у раны нет берега чтобы
выбраться увидеть со стороны глазами
что прожилка лесенка света была в ней как косточка в плоти ягод
всегда находилась в ней как сердце внутри человека
как осы потерявшие дом куда им нести теперь своё старанье страданье
у раны только глупое ухо бедное на голове боли которой нигде
нет места глухое ухо тупое только слушать как проходит транзитом
воздух как он эхо
доносит от мягких нитей пледа подола — спят где-то
спят ладони колени клонится к ним
рана расширяя себя прося себя: доберись к ним
доберись — что значит: перестань, растворись, затянись вся.

***

рана говорит: я хочу спать, открой
меня, как дверь, нашарь, где
я пытаюсь укрыться, где могу быть
ещё пригодна, жива, сделай
из меня ключицу, чтобы можно
было опереться и посмотреть:
как спят прочие кости, ткани, прочно вцепившись,
влюбившись в друг друга до смерти, как им
укромно, тепло; закрывая глаза, я
не могу закрыть их, меня
ничто держит, мне ничего невозможно.
только если ты меня сдержишь, прижимая к груди,
стерпишь —
усыпишь смиренным теплом.

Степан Самарин

Упоминания луны
Министром не запрещены
Ты говоришь, что я нарушил
Ну хорошо, оттенок груши
Я предпочел оттенку вин
Листвы подножной, желтой крови
Моей любви, твоей любови
Из серповидных половин

Но мне не горько, обвинитель
Я не последний сочинитель
Уже плывет в глазах ребенка
Невы бензиновая пленка
Как шнек, вращения волны
В чернилах туч блестит иголка
Адмиралтейская наколка
Упоминания луны
Запрещены, запрещены

Фёдор Терентьев

Пыжатся рыхлые листья жары,
пасынок-свет отнимает получки.
Хочешь монетную яму урыть,
поле получше?

В ржавой муке шелестит колесо,
в тошной саванне – соломенный айсберг,
блудного хлеба песочный кусок,
детство без азбук.

Бисерный полдень раздарен взамен
сумрака, отсвет петляет как ветер.
Голод заткнулся вдвойне и к зиме.
Я не заметил.

Руслан Комадей