ЧЁРНЫЕ ХЛОПЬЯ

Выпал снег, сумрачно. Месяц уже
или два, как осень в монашеской рясе
мне тоже принесла весть, листок с украинских склонов:

«Представь себе, что и здесь наступает зима ныне в тысячный раз,
в краю, где течет широчайший поток:
Иакова небесная кровь, благословленная топорами…
О лед неземной красноты — их гетман бредет
с казаками в меркнущих солнцах… Дитя, ах, платок,
чтоб закутаться мне, когда шлемы сверкают,
когда эта глыба розовая трещит, когда снежною пылью рассыпается скелет
твоего отца, растоптана копытами
песнь о кедрах…
Платок, платочек, вот только узкий, чтобы сберечь
теперь, когда ты учишься плакать, тесноту мира
рядом со мной, который никогда не зазеленеет, дитя мое, для твоего ребенка!»

Осенью кровь текла с меня, мама, снег жег меня:
Искал я сердце свое, чтобы им плакать, находил я дыханье, ах, того лета.
Было оно, как ты.
Пришла слеза. Ткал я платочек.

Пауль Целан.
Перевод Марка Белорусца.

запертый дом с плоской крышей
не готов принять постояльцев
и земля стоит у его дверей
постепенно проникая в щели кладки

в комнате залитой жёлтым светом
ты кружишься не останавливаясь
под надвигающуюся музыку
шипящего шторма –
в тех краях где мы были знакомы
музыка разбивалась о деформированные соцветья твоего тела
но однажды он пришёл и забрал тебя с собой
укутав в чёрный плащ спасая от жестокого ветра
и в твоём спасении мы нашли прибежище

бросая ссохшуюся землю
на твой ненужный холм
чтобы ехать домой
серым днём под белым снегом
наблюдая как души зимних ангелов
проносятся над дорогой

а теперь ты здесь и его руки
на твоём лице прожигают кожу
пока ты пытаешься поймать его пальцы губами
пока его пальцы скользят по твоему лицу

и мы – здесь и стоим кру́гом
вокруг ваших белёсых фигур
и только наши жёлтые глаза
светятся в темноте покинутого дома

Кирилл Корчагин

снег забивает стрелку моей стране.
белым стекает воском по декабрю.
«это ли пустота?» — говоришь ты мне.
«это ещё не полная», — говорю.
снег забивает стрелку. часы стоят.
импортный предсказатель сурок — подох.
мы возвратимся в тот же уютный ад,
в наш приполярный атомный городок.
снег наступает, катится напролом.
мы что ни день ложимся под колесо.
тикает, тикает нежности эталон
в белой палате времени и весов.
вот мы и живы, пока не придут извне,
не перекроют газ, не отрубят свет.
«это ли пустота?» — говоришь ты мне.
«да, вот теперь — она», — говорю в ответ.

Геннадий Каневский.

мёртвые люди застряли на перифериях снов
они постоянно кому-то звонят знают
если дозвониться что-то дадут
но на той стороне не берут трубку
на той стороне железный занавес и тоже очень хотят дозвониться
там каждый день по радио выступает товарищ кауфф и рассказывает что происходит во внешнем мире
но до товарища кауффа никто не может дозвониться
главные на той стороне собрались и решили что будут пять
которые постоянно говорят но не существуют
чтобы звонили
чтобы тянулись ниточки
запредельного информационного поля
мёртвые люди кричат
осев за полсекунды от моих снов

Анастасия Белоусова
всеализм

ДВА ГОЛОСА

— Что у тебя с лицом?
Нет на тебе лица,
выглядишь беглецом.

— Топкая здесь земля.
Тонок ее настил.
Долог ее отлив.
Быть не хватает сил,
жабрами шевеля.

— Вот объявился тать,
командир этих мест.
Что ни увидит, съест.
Нечего ему дать.

Всех коров извели.
Зверя сдали на вес.
Множатся стригали,
но никаких овец.

— Да, но еще вдали
множатся голоса
выброшенных с земли,
стертых с ее лица.

В камни обращены.
Гонит воздушный ключ
запахи нищеты.
Камень еще горюч.

— Время-то на износ.
Времени-то в обрез.
Что бы ни началось,
некогда ставить крест.

Выбери шаг держать,
голову не клонить,
жаловаться не сметь.

Выбери жизнь, не смерть.

Жизнь, и ещё не вся.
Жаловаться нельзя.

Михаил Айзенберг

тем − записывать сиюминутное, бренное,
по бульварам и клубам ходить ночами,
тем досталось книжное обозрение,
пыльные комнаты с золотыми лучами.
как они проходят сквозь белые рамы те,
как они освещают старые кресла.
в форточке сетка для ловли радости −
так она не ловится, хоть ты тресни.
позвонит приятель из дачной местности −
оторвать от книги, покрыть позором,
позовёт пройтись по любой поверхности
тряпкой с пахучим аэрозолем,
не пойду: ненужное молодечество.
вечером − водочки в два наката.
древо,− пишут,− дуб. россия − отечество.
корсика — родина бонапарта.

Геннадий Каневский

я говорит салтыков щедрин
зверь обличитель зла
хочешь прорваться звони один
звёздочка треск ноль два
сотни томов восковых неправд
прадед секунд-майор

радуйся имя твоё виноград
на языке моём

я продолжает тулуз лотрек
средней руки горбун
я только в эти холсты одет
в эти штрихи обут
код мой магнит мой на карте крап
шулерский мой приём

радуйся имя твоё виноград
на языке моём

гроздью корми оплети лозой
чтобы глядеть в зрачки
не отрываясь и по одной
строчки мои зачти
писано ощупью наугад
сунуться рылом в калашный ряд
крикнуть в дверной проём
слышишь ли пастырь овечьих стад
слышишь садовник идущий в сад

радуйся имя твоё

Геннадий Каневский

***

"Люблю" разлетается осами, осыпается
солью, разъедая основание, на котором
держится последнее. Все предметы не в

себе. В пространстве, где усталость, как
дома, забродила материя. В темноте
хищные углы, напряжённые плоскости

истязают моё ослепшее тело.
Выставленные вперёд руки постоянно
натыкаются на препятствия, как

вымершие языки на непонимание. Между
мной и действиями слабеет притяжение. Я

почти не узнаю своих шагов.
Кто это стучится в груди – выйти?

Слово на ветер; не оживет, пока
в долгом дыхании не прорастет зерно.
Скажешь «зима» – и всё снегами занесено.
Скажешь «война» – и угадаешь наверняка.

Не говори так, ты же не гробовщик.
Время лечит. Дальняя цель молчит.
Но слово за слово стягивается петля;
всё от него, от большого, видать, ума.

Скоро заглянешь за угол – там зима.
Выдвинешь нижний ящик – а там земля.

Михаил Айзенберг

•••

падая, обнимать
свет без источника.

уязвимость.

–

палец, указывающий верно.
лицо в тени.

–

возвращение в город —
стрелами. невозможностью.

«всю нашу жизнь»

***
Где распростёрт летаргический лес?

Между ударов,
сокращающих длину крови,
в тишине, неподвижной,
как тяжесть надписи,
спеющей в сердцевине гранитной скалы,
как лопасти мельницы,
прибитые гвоздями молний
к туше южного ветра,
крылья стрекозы,
нарисованной углём
на разорванной, кирпичной бумаге.

Деревья там выгнуты – рёбра
эолийского звукоряда, когда дышит
минор.

В ветвях-в-себе –
пальцах кукол –
стонет
сок в скорости сна. Будто ты
меня долго зовёшь, но как про себя
из другого течения времени, и я вижу
твой голос в своём медленном мире убывающим светом
затмения.

за самой самой темной ночью
придет еще темнее ночь
и мы пойдем с тобой наощупь
куда-нибудь отсюда прочь

мы будем долго долго долго
идти в кромешной темноте
собака обернется волком
пещерой - святочный вертеп

за самой самой темной ночью
придет еще темнее ночь
никто не сможет нам помочь
кругом одна сплошная ночь

(колыбельная для никого: 24 июля 2023 г.)

Где леса верхушки глядят осовело,
когда опускаешь весло,
где двигалось плавно, но что-то заело,
застряло, ко дну приросло
(сквозь сосны горячее солнце сочилось,
торчали лучи наискось,
но смерклось, исчезло, знать, что-то случилось,
печальное что-то стряслось),
его сквозь себя пропускают колхозы,
пустые поля и дома
уткнуться, где гнутся над омутом лозы,
где в омуте время и тьма.

Лев Лосев

I

Человек, пройдя нежилой массив,
замечает, что лес красив,
что по небу ходит осенний дым,
остающийся золотым.

Помелькав задумчивым грибником,
он в сырую упал траву
и с подмятым спорит воротником,
обращается к рукаву.

II

Человек куда-то в лесу прилег,
обратился в слух, превратился в куст.
На нем пристроился мотылек.
За ним сырой осторожный хруст.

Человеку снится, что он живет
как разумный камень на дне морском,
под зеленой толщей великих вод
бесконечный путь проходя ползком.

И во сне, свой каменный ход храня,
собирает тело в один комок.
У него билет выходного дня
в боковом кармане совсем промок.

Михаил Айзенберг.

давай лепить снеговика
давай катать шары

давай мы призраки слегка
живем без кожуры

давай на небе ни звезды
а мы как светляки

давай вокруг в снегу сады
ветвями велики

я не хочу я не хочу
я больше не хочу

зачем я этот шар качу
и этот снег топчу

зачем видна почти насквозь
как детский пар у рта

зачем пронзает всё как ось
тоска и красота

прощай любовь моя прощай
я больше не могу

сам этот мир как шар вращай
сам стой как сад в снегу

  
Вячеслав Попов.

снег падает торопись падает снег
звезда горит торопись горит звезда
так любовь безымянна и невесома
что и дело в сумерках загорается свет
и булавкой английской в суконное сердце
что ни вечер соскальзывает звезда
мы еще узнаем себя и друг друга
по вещам, комнатам, именам
но любовь безымянна. ⠀⠀⠀⠀⠀ и вера зовет во тьму
но счастливого Рождества тебе удачной охоты
долгого детства, счастливого тебе Рождества

Станислав Львовский.

Мелкий дождь идет на нет,
окна смотрят сонно.
Вот и выключили свет
в красной ветке клена.
И внутри ее темно
и, наверно, сыро,
и глядит она в окно,
словно в полость мира.
И глядит она туда,
век не поднимая, —

в отблеск Страшного суда,
в отголосок рая.
В доме шумно и тепло,
жизнь течет простая.
Но трещит по швам стекло,
в ночь перерастая.
Это музыка в бреду
растеряла звуки.
Но кому нести беду,
простирая руки?
И кому искать ответ
и шептать при громе?
Вот и все. Погашен свет.
Стало тихо в доме.

Иван Жданов

вспоминай этот день засыпая
и во сне удаляясь

в середине а может и позже
болью знобящего срока

этот день в первом летнем дожде
укрывавший нас

*

не возвращайся назад пеленаясь
в забытье беззащитно-безгрешно

ведь это небо как оно развернулось тогда
словно впервые

а до него эта жизнь
куда не пройти не помочь

*

о вечный укор мне ты разве не знаешь
как мстили золотокудрые бесы язычества
хрупким счастливцам бедным героям
моих любимых поэм разве не знаешь
что быть любимым так страшно под этим
смертельным для нас и отчаянным небом

Сергей Завьялов

Когда я менял паспорт
улыбчивая девочка Марина уточнила
время и место моего рождения

Я сказал, что родился в Ассирии
мой отец разводил мастифов
покорив Палестину и Нил
мы хотели смести Лахиш
я поймал животом стрелу
и меня растоптали кони
мои люди ушли без меня
но мастиф отца почему-то остался
он лизал моё мёртвое лицо,
пока его язык не пересох от жары.

Потом я снова родился
уже в другом городе
и другим человеком.
Вот мне четыре, я играю с детьми в Назарете
мы бегаем по улице
и наши босые ступни жжёт песок.
детство я проведу тут
потом уеду
в тридцать открою рыболовный кружок
в тридцать три меня убьют.

(Забавно, но люди до сих пор помнят меня
наверное, я был хорошим рыболовом)

Я очнусь через полторы тысячи лет
и не сделаю, в общем-то, ничего важного
доживу свой век простой немецкой крестьянкой
мой сын назовёт Коперника дураком
а потом случайно реформирует католическую церковь

Я бы и рад вспомнить, Марина
где я родился двадцать лет назад
но не могу.
не получается.
пиши, что хочешь.

(Ян Багиров)