Виктор Цатрян

* * *
Твой дом превратится в холм.
Трава прорастёт на нём,
и пёс с пастухом,
осилив подъём,
на ней полежат вдвоём.

Твой дом превратится в холм.
В нём заяц найдёт проём,
и пасмурным днём
над старым тряпьём
уляжется вратарём.

Твой дом превратится в холм.
Я знаю, что будет потом.
Засыпан живьём,
обуглен огнём,
ты будешь откопан в нём.

#текущее

пусто в саду
невдалеке женщина укачивала
в коляске ребенка
да служитель собирал листья с отпечатками ног
и листья отражавшие сложность строения глаза

кто еще забредет сюда в этот день
или в другой какой день?
кто бродит среди нас
и произносит имена наши как заклинание
кому рассказать что мои сны каждый год умирают
и небо дарит их иллюзорным бессмертием?

и что пьем из одного и того же источника
что вкус воды одинаков для нас

Аркадий Драгомощенко

Во тьме, по вогнутому дну,
в съедобных снах, с лицом в занозах -
я пересек свою страну
на деревянных паровозах,

засовывая по пути
ладонь в рентгеновские реки,
глотая горлом из горсти
пропромедоленные веки,

сжимая свой язык в зубах,
перемежаясь с дождевыми,
мыча и прижимая пах
за загородкой с ножевыми -
я рассчитался с неживыми.

Андрей Санников

схватив однажды солнечный удар
на гаснущей проселочной дороге
душа узнает свой репертуар
как первоклассник узнает уроки
на понедельник в пятницу; они
просты как дважды два: огни огни
вода трава и сквозняки по полу
ты выучить их можешь назубок
но содрогаясь от того как Бог
витражный свет кладет на половицы
партийных дач запнешься об огонь
траву и воду и похеришь школу –
лед вперемешку с пухом под ресницы
набьется распахнется тишина
я ничего не понимаю в этом:
огонь трава вода вина вина
ошпаренная холодом и светом

Наталья Явлюхина

холодная ночь меланхолия
по улице ходят эсминцы
мне снится большая Монголия
японцы холмы пехотинцы
всё смешано всё перекручено
шампанское пьёт куртизанка
несётся коляска без кучера
и деревом пахнет Фонтанка
луна как слюна земноводного
в лиловой воде Укаяли
точнее канала Обводного
где мёртвые рыбы стояли
Ефрона читал и Брокгауза
фактически жил на вокзале
глотая вино у пакгауза
пока меня не повязали
по ту и по эту сторонние
химеры с глазами шинели
по линии нет по иронии
судьбы как у Г. А. Шенгели
отпустят пойду по Литейному
куда мне пропели сирены
к подвальному или к питейному
стаканы менять на катрены
я выйду и вырвутся тропики
фонетика цэ и цикады
по правилам местной экзотики
в строфу набиваю цитаты
но эта херня не напишется
пока я в сыром Петрограде
выходит Октябырь как ижица
единственно музыки ради
профессор с испанской бородкою
глотает согласно диете
наркотик разбавленный водкою
и молча сидит в кабинете
в каналах цветёт меланхолия
по Невскому ходит босая
графиня ей снится магнолия
большая война Хокусая

Фёдор Терентьев

закат как вино в бутыли
допью и махну рукой
когда-то давно мы были
лишь музыкой над рекой

теперь мы предметы быта
салфетки в руках цк
на празднике дефицита
на фоне броневика

Фёдор Терентьев

Тот, кто знает о terra foliata
может забросить все книги
и кто не знает о terra foliata
никогда не научится читать

это белая хрустальная земля, усыпанная жёлтыми листьями
центральное напряжённое С в слове «философия»
розовый спрутовидный щупалец
расцветающий на планете Сатурн

искусно и осторожно
отрежь плеск волны от её блеска
расколи окружностью
первозданность материи прима

и не забудь
пять именно пять пальцев правой руки
опустить в колодец глубокий как сама бесцельность
опустить в расплавленный сиреневый снег

близ открытого входа в закрытый дворец короля
лежит андрогин
и в его волосах змеится двойная спираль
и в опаловом перламутре его ногтей
темнеет "Космография" Роберта Фладда

и в лебеде леденеет Леда
это странная древняя легенда
легенда о terra foliata

Евгений Головин

Так много выпили, что брага
сегодня плещется из глаз,
летит газетная бумага
и пролетает мимо нас.
Молчат петровские деревья,
дороги льются в города,
на сорок верст одна деревня
и вертикальная вода.
Оставь железную посуду,
я умираю или как?
Сверкают молнии повсюду,
и голос, стертый об наждак,
читает что-то к коринфянам,
как краткий курс ВКП(б), —
не это ль истина, что пьяным
вдруг открывается в тебе,
в сухой крови, Господь, in vino?
И обретает человек
глаза, размокшие, как глина
на рукавах библейских рек.

Фёдор Терентьев

Может, научишь меня выживать
Вяло прикуривать мятые губы
Не заставляя в словах заставать
Жир на больном хула-хупе

Рвёшься молчать, или шёпоты плещут
Гулы абортные воют на вид
Воздух съедобный невиданно легче
Благословит.

Артём Быков

лошадь современного мира
скачет сквозь ложь современного мира

раньше дрочили изменчивость оптики, чтобы
остров сокровищ брезжился сквозь пустырь

но пустырь оказался ямой, куда
падает мистер инкогнито с дыркой в башке

и смотреть на это сквозь дырку в башке дрозда
значит выстрелить детской хлопушкой себе в лицо

а вокруг безупречно жестокие малыши
предъявляют тебе за вообще-то любую речь

вот почему я закрыл фейсбук —
в этом зеркале чистая ненависть вместо глаз

помнишь, я не ответил на предложение погулять
и теперь твое тело мерцает в реальной петле

остальные друзья говорят: забей, не твоя вина
но моя вина радикально расселась внутри

терапия порой заклеивает обзор
и мы спим, как младенцы с монетками на глазах

я хочу протянуть ладонь тебе и тебе
я хочу, чтобы мне и мне протянули ладонь

Влад Гагин

в любой непростой ситуации
сажай дерево
мой посуду
пей чай
это беспроигрышные варианты
всегда доступные
и приводящие к полной победе
невозможно проиграть
вымыв тарелку
или залив кипяток
тебя спросят
что же ты будешь делать теперь
как жить
какое решение примешь
а ты скажешь
скорее всего
это будет яблоня
или ясень

Полина Синёва

их повадок так много в пространстве
и их речи так много в пространстве
никогда не любила мужчин
слишком много в пространстве их плоти

многодневная занятость у нотариуса
этой осенью очередь у нотариуса
в ней попарно звенят мать плюс сын
грудь его колесом гипс на локте

с нежным ужасом вдруг поняла
как красивы мужские лица
с невиновностью как роса
оседающей в их ресницах

П. Дубовик

ЗДЕСЬ

словно чащи в лесу облюбована нами
суть тайников
берегущих людей

и жизнь уходила в себя как дорога в леса
и стало казаться ее иероглифом
мне слово «здесь»

и оно означает и землю и небо
и то что в тени
и то что мы видим воочью
и то чем делиться в стихах не могу

и разгадка бессмертия
не выше разгадки
куста освещенного зимнею ночью —

белых веток над снегом
черных теней на снегу

здесь все отвечает друг другу
языком первозданно-высоким
как отвечает — всегда высоко-необязанно —
жизни сверх-числовая свободная часть
смежной неуничтожаемой части
смежной и неуничтожаемой части
здесь
на концах ветром сломанных веток
притихшего сада
не ищем мы сгустков уродливых сока
на скорбные фигуры похожих —

обнимающих распятого
в вечер несчастья

и не знаем мы слова я знака
которые были бы выше другого
здесь мы живем и прекрасны мы здесь

и здесь умолкая смущаем мы явь
но если прощание с нею сурово
то и в этом участвует жизнь —

как от себя же самой
нам неслышная весть

и от нас отодвинувшись
словно в воде отраженье куста
останется рядом она чтоб занять после нас
нам отслужившие
наши места —

чтобы пространства людей заменялись
только пространствами жизни
во все времена

Геннадий Айги

Перемещеньем облака разъятые двустволки:
Кондовые тела – над ними птичья плавь,
Мяндовые фантомы – в них паренье рыб.
Пчелиный пляс на аэроплече
В трех плоскостях запущенных качелей.
Под сводом флогистонной кладки
Его возлюбленные твари:
Озеро, роща, рой.

Михаил Ерёмин

Никогда не коснусь
виденного во сне.
И опять засыпаю.
Волосам тяжек груз
рук и воздуха. Падает снег.
Я наружу гляжу из сарая.

Сквозь проем мне видна
белая и без окон стена,
и в ней есть
ниша, чья глубина
неясна зрителю сна,
потому что для зрячего света
плоскими стали предметы.

В этой нише висит вверх ногами
мальчик. Мальчика твердое тело
слито с известью белой,
будто слабое пламя –

с воздухом. Рот и глаза
оторочены черной каймой.
Рассекает мне руки обрез золотой
книги тонкостраничной, откуда им взят

образец его казни. Я знаю:
через час,
этим мальчиком став, закрывая
умирающий глаз,

ты исчезнешь. И не уклониться
от рисунка на острой странице,
если только я сам
не раскрашу его. Волосам
тяжек груз посветлевшего воздуха. Блюдце
с высохшей кожурой мандарина
потускнело. Проснуться
и увидеть: окно не светлей
смятых простынь и делится длинной
полосой населенных камней.

Бледный блеск их неровных отверстий
неподвижен под утренней твердью.
Осыпается снег с ее белого края.
И опять засыпаю.

И, по пояс в реке
теплой стоя,
наклонившись туда, где река,
в темных складках песка
тебя вижу живую
и такую же кожу плеча своего я,
просыпаясь, целую.

Григорий Дашевский

Распорол печалью свое нутро,
спиртовал, а утром лежал ничком
и ножом для масла чинил перо,
но и пары слов не связал крючком
одного ума, острием фонем,
перебранкой спиц в тесноте угла,
потому, луна, я сегодня нем,
но в мозгу гноится твоя игла,
не речет, а только печет язык,
обжигает пазухи и гортань;
я остыл к поэзии, я привык,
разошелся шов и разлезлась ткань.

Фёдор Терентьев

С НАТУРЫ

Голубые окна, серые стены, едва
намеченный горизонт; хлопнула дверь, и нагрянула
ширь, обжигая красные губы.
Темный запах гниющей земли. Облокотившись
на каменные жилы, мы притихли - под стать
самоубийцам. Тлеет
заржавленный капкан. И ящерицы в тон
попадают бесцветной рельефности чахлых предметов.
К пространству
грузно липнут грязные вороны, которых бы следует здесь,
в пустыне, прокаленной добела, отогнать
на древнееврейском. Дуло к виску...
хотел бы? Нет, не теперь;
и с возрастом прозрачней, ближе
земная тайнопись. Как Вечный город умолк однажды
за час до появления варваров - так тишина сгустилась.
Почва
не смеет вздрогнуть. Лишь муравей щекочет перекрестье
пальцев,
и Азраил все ждет.

Шамшад Абдуллаев

ночь обнимает ночь
сад нелегко тих
булыжник запомнил дрожь
завтрашнего парада

ляжешь на куст роз
куст нелегко ал
пор на щеке как раз
иголок в саду как надо

спи как тебе след
ворон в голове считай
перечисляй корабли
перебирай знаки

воздух тяжёл как
сон о конце времён
и тьма обнимает тьму
нежнее большой собаки

Серёжа Дмитриев

Самой тихой тропой
Наугад, не вполне,
В час негромкой капели
И квёлой листвы

Как бывало со мной,
В тишине, в глубине
Тяжело переспелой
Бессмертной Москвы

Безымянной ладьей
С нерезною кормой
Заболоченный город
Беззвёздный пройду

Пусть меня усыпит
Фонарей зверобой
Терпкогласый кагор
Тополей на ветру

Кто не спрятался, я
Виноват, виноват
Заблудившийся тут
Не по возрасту юн

Пока серп косаря
Нас срезает как сад
Я мечтаю, что вдруг
Упадёт Гамаюн

Серёжа Дмитриев