кто умер тот не убивал
ты этот блюз не понимала
а я никак не понимал
кого ты мне напоминала

мой первый сон последний сон
твой первый сон и предпоследний
кто скажет мне что значит он
что помню я тридцатилетний

я ничего не потерял
ты ничего не потеряла
такая вот история
ты вслед за мною повторяла
кто умер тот не убивал

Роман Тягунов

Дарья Серенко

* * *
Михаилу Гронасу

опыт спущенный с поводка
не виден издалека
мы пришли в этот лес чтобы заплакать
но по пути расхотелось
и куда оно делось
сжалось в точку внутри кулака
или просто пропелось

мы стоим как один
мы давно невредим
никому не вредим
нам не больно не страшно не больно
мы пришли в этот лес добровольно
словно с жизнью расстались
и в хорошие руки достались
вздохнули спокойно

мёртвый лежал я под сыктывкаром
тяжёлые вороны меня протыкали

лежал я на рельсах станции орша
из двух перспектив приближались гримёрши

с расчёсками заткнутыми за пояс
две гримёрши нашли на луне мой корпус

одна загримировала меня в скалу
другая меня подала к столу

клетка грудная разрезанная на куски
напоминала висячие замки

а когда над пиром труба протрубила
первая взяла проторубило

светило галечной культуры
мою скульптуру тесала любя натуру

ощутив раздвоение я ослаб
от меня отделился нагретый столб

чёрного света и пошёл наклонно
словно отшельница-колонна

Алексей Парщиков

Что делает застывший в небе луг? — Маячит, всё откладывая на потом.
Он заторможен… Он почти что стал.
Остолбенел с люпином в животах.
Он терпит самолёт и ловит ртом
два дерева; идёт на терминал, ворочая локатором кристалл.
Он никогда не совпадёт с землёй, не разберётся в аэропортах.

Зачем ему земля? Когда оставив оптом на потом
все направления, он грезит на ходу,
бубнит в коробки маковых семян,
пусть в чертежах ещё Армагеддон,
он перебеливает всё, написанное на роду,
воздухоплаванье введя беспамятства взамен.

Он чутче, чем невидимый контакт,
небесной глубиной отторгнутый баллон.
Улавливает он, как извиваясь, в Гренландии оттяжно лопаются льды.
Лунатик видит луг стоящим на кротах.
Он знает свой маршрут, словно нанизанный на трос — паром,
но только не касается воды.

И тепловые башни в клубах грёз смыкают круг.
В ночи сияет мнимый обелиск.
За окружной — страна и дрейф конструкций, начатых вразброс.
Сомнамбула и луг
пересекаются словно прозрачный диск закатывается за диск,
их сектор совмещения белёс.

Обычно он пересекает МКАД
чтобы оставить город за спиной.
Сейчас — по стрелке «к центру», чуть дрожа
он в фармакологической тиши, с глазами, как у зайца, наугад
плывёт светопроводной головой с неведомой ему виной
и исчезает возле гаража.

Сомнамбула с приказом в мозжечке, мигалкой васильковой озарён,
и прикусив язык, — держи баланс, не стронь!
Так осторожен колокол на дне со вписанным воздушным пузырём.
— Иди сейчас по адресу: Арбат…
Репей, чертополох, помойных баков сонь.
Через дорогу — телефонный автомат.

Алексей Парщиков

На всякий страх есть сосны у реки,
полёт шмеля, исполненный лучами –
всё прочее возьми и отсеки
от сказанного нами.
Пусть голос лишь себя, себя возьмёт
из множества молчаний о пропетом –
над бездной, в нужной музыке без нот
себя сыграет светом.
Держась за звук, протянутый до нас,
не устрашись, о музыка в июле,
ни скрипа сосен, ни обрыва фраз
в шмелином чистом гуле.
Побудут нами берег и река,
пока полёт продлится ниоткуда,
пока полоска тёмная легка
летящему отсюда.

Алексей Порвин

Федоров ставит в тетради кляксы.
Я – подобие девочки-плаксы

Читаю Федорова,
Чай крепкий пью,
Тело мое кончается на "Ю".

Сегодня поеду за деньгами.
Над психбольницей развевается красное знамя.
Жизнь моя в разгаре,
Церковь покинута мной,
Туда ходят прихожане
На водопой
Веками.

Я в квартире один.
Над головой моей нимб.
Бабушка уехала в Павловск,
Со мною она рассчиталась.

От нее ничего не осталось.
Какая жалость!

Буду читать Федорова целый день,
А потом опущу ресниц плетень,
Усну,
Уйду ко дну.

Может, Смерть ждет меня в этот день,
День прозрачный.
Кораблей мачты.
Мысли мои набекрень.

Желаю всем поэтам удачи
И плачу,
И на лицо ложится тень.

Я – Хозяин квартиры
С тараканами в дырах.
А во сне я – вампир,
Сплю, присосавшись ко сну,
Забываю свои предыдущие жизни, за одною одну.

Федоров-книга шевелится рядом,
Одетая зеленым нарядом,
Книга-наяда.

Душа моя поэтов видеть была бы рада,
Поэтов Ленинграда.

Василий Филиппов

Я блудный сын грехов отцовых –
в наследство мне
досталась чопорная совесть
(но лишь извне).
Как Иов сказывал недужный
(но лишь извне):
мое дыханье было б чуждо
моей жене.

Александр Величанский

В Гефсиманском саду тишина и морозная ночь
предпоследнее слово созрело и хочет наружу.
Не дыши: раскаленного воздуха не превозмочь,
забери мое тело, возьми мою лёгкую душу.
Этот сад невесом, он поднялся великой стеной,
мы под ним в темноте не увидим себя, одиноких,
поцелуй меня в лоб, я прощаюсь навеки с тобой,
я уже не земной
я
уже
рассыпаюсь
на
строки,
этой темной земли я уже не касаюсь ногой,
с этим миром земным я не чувствую больше разлуку,
поцелуй меня в лоб,
я прощаюсь навеки с тобой,
я уже не земной,
отпусти,
отпусти
мою руку.

Виктор Кривулин

* * *
возможно ли? победа из побед
победою поражено
поколение послевоенных лет

железной кружкою никто не обнесен
пьют победители квадратное вино
стекающее со знамен

все меньше праздника все тише толчея
как бы сквозь вату бухнул барабан
и вот победа – словно бы ничья

мрачнее пьяного не пьющий ничего
но лучше бы он был смертельно пьян
о, лучше б вовсе не было б его!

1981

В пасмурном парке рисуй на песке мое имя, как при свече,
и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесет ручей.
Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя мое на песке,
словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.
Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небесных небес
голубые озера, качая удвоенный лес,
и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,
ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,
Медоносны цветы, и ручей пишет имя мое,
образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плес.
Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь трава,
я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, слышу только слова:
может быть, что лесничество тусклых озер нашей жизни итог:
стрекотанье стрекоз, самолет, тихий плес и сплетенье цветов,
то пространство души, на котором холмы и озера, вот кони бегут,
и кончается лес, и, роняя цветы, ты идешь вдоль ручья по сырому песку,
вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе взгляд,
провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,
ровный свет надо всем, молодой от соседних озер,
будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый собор,
если нет его там, то скажи, ради Бога, зачем
мое имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный,
не быстрый и мутный ручей,
и читает его пролетающий мимо озер в знойный день самолет.
Может быть, что ручей — не ручей, только имя мое.
Так смотри на траву, по утрам, когда тянется медленный пар,
рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,
где ты высохший веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,
что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече
мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых,
ты идешь вдоль воды и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,
и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,
ты рисуешь ручей, вдоль которого после идешь и идешь.

Леонид Аронзон

Ключ от погромов, ключ от приступов кашля,
ключ от голода.
Сила дикого быка разлита по бурьяну,
и бурьян усыхает.
Землю трясет, потому что по ней скачет бык
с заштопанной шкурой.
Диета из воды и угля, от которой краснеет лицо
и тело темнеет внутри.
Если тебя высадят здесь, ты почуешь угрозу:
бока твои будут открыты.
Дорога между холмов,
трава, достающая до подмышек.
Шахтерские логова, выброшенная порода.
Бык, стало быть, ходит вверху,
где холмы набирают вес,
а ты глядишь снизу.

Иван Белецкий.

неуязвим для касания: гроб
лопнул, суглинок вбирает сироп,
ветви набухли как вены, листва
в чёрной парше моего торжества.
неуязвим для внимания: глаз
выпал, глазницу расслабил соблазн,
тени набухли как ветви, гало
вдруг озарило слепое дупло.
неуязвим для мышления: страх –
горького гнева солёный субстрат,
вены набухли как тени, террор
герметизирован в полистирол.
прошлое давится будущим: морг
полон, на полках халтурный итог.
синие пятна на общей ступне,
нота протеста повисла в струне

Аристарх Месропян

а вообще рекомендую конечно прочитать подборку целиком:
http://anisoplethoric.ru/dgen3/

глефой над облаком вырезан глиф
небо огромное синее дерево
сядь и вкуси хорасанских слив
кожа у них сиренева
сумерки в коже как будто у / женщины – пей бехдин
я умираю затем живу / тело как желатин
ветер прекрасен
　　　　　　　　 и тот один
это фраваши
　　　　　　　иди / дыши

бог это женщина / скажешь жы?
и не напишешь правильно
тёмное варево для души
ссср приправлено
словом разбавишь – поётся как
нитка из горла тянется
носится хварно среди собак
с четверокрылых станется
вынуть на время собачий глаз
и равнодушно смотреть на нас

а человеку вручить бельмо / мол замутнённым оком / будешь искать по ночам письмо / в шрифте горящих окон / в точках и линиях в муравьях / в почках умляутах воробьях / в ласточках на бульварах / в автомобильных фарах

я насекомый (россия – кокон) / снится аккад по церковным строкам
кожу снимать и читать на ощупь / как херувим поджигает рощу
варит язык и ползёт в пивную / он произносит, а я рифмую
в грязной шумовке с кусочком брюквы
как сумасшедший я вижу буквы:

⠦⠫ ⠺⠁⠱ ⠎⠅⠕⠱⠑⠝⠝⠮⠯ ⠝⠕⠚⠑⠺⠕⠯ ⠗⠑⠙⠅⠊⠯ ⠁⠝⠛⠑⠇ ⠎⠞⠕⠗⠕⠚⠑⠺⠕⠯ ⠞⠊⠓⠊⠯ ⠅⠕⠗⠍⠇⠑⠝⠝⠮⠯ ⠎⠅⠕⠗⠇⠥⠏⠕⠯ ⠝⠑⠚⠝⠮⠯ ⠎⠅⠕⠇⠕⠞⠮⠯ ⠊ ⠎⠇⠑⠏⠕⠯ ⠫ ⠺⠁⠎ ⠎⠕⠵⠙⠁⠇ ⠊ ⠏⠗⠕⠊⠵⠝⠡⠎ ⠫ ⠺⠁⠎ ⠎⠞⠁⠗⠱⠑⠍⠥ ⠏⠗⠑⠏⠕⠙⠝⠡⠎ ⠛⠇⠊⠝⠥ ⠊⠍⠑⠝⠑⠍ ⠝⠁⠗⠑⠅⠁⠇ ⠊⠍⠫ ⠺ ⠕⠃⠇⠁⠅⠑ ⠕⠞⠮⠎⠅⠁⠇⠴

Фёдор Терентьев

Виктор Цатрян

* * *
Твой дом превратится в холм.
Трава прорастёт на нём,
и пёс с пастухом,
осилив подъём,
на ней полежат вдвоём.

Твой дом превратится в холм.
В нём заяц найдёт проём,
и пасмурным днём
над старым тряпьём
уляжется вратарём.

Твой дом превратится в холм.
Я знаю, что будет потом.
Засыпан живьём,
обуглен огнём,
ты будешь откопан в нём.

#текущее

пусто в саду
невдалеке женщина укачивала
в коляске ребенка
да служитель собирал листья с отпечатками ног
и листья отражавшие сложность строения глаза

кто еще забредет сюда в этот день
или в другой какой день?
кто бродит среди нас
и произносит имена наши как заклинание
кому рассказать что мои сны каждый год умирают
и небо дарит их иллюзорным бессмертием?

и что пьем из одного и того же источника
что вкус воды одинаков для нас

Аркадий Драгомощенко

Во тьме, по вогнутому дну,
в съедобных снах, с лицом в занозах -
я пересек свою страну
на деревянных паровозах,

засовывая по пути
ладонь в рентгеновские реки,
глотая горлом из горсти
пропромедоленные веки,

сжимая свой язык в зубах,
перемежаясь с дождевыми,
мыча и прижимая пах
за загородкой с ножевыми -
я рассчитался с неживыми.

Андрей Санников