Евгения Ульянкина

входит и не выходит
намертво пристаёт
что родилось в природе
не покинет её

псиса комар священна
и спасена в смоле
словно в густом вечернем
ластящемся к земле
свете а не во тьме

этой янтарной жилы
хватит на нас на всех
дали бы только свет
свидимся будем живы

Герман Власов
Памяти А.С.

на сорок копеек лефортовский рай
слепое в груди колотье
и хочешь на верхней шарманке играй
а хочешь попробуй ее
пойти заложить в росспиртрест литиздат
ходить барчуком по земле
но серые гуси за запад летят
без нужной звезды на крыле
неясные тени кончается век
машина а следом за ней
другая где черный сидит человек
без слов и наружных огней
за что не понятно но видимо есть
за что перенес тебя рок
на пир всеблагих где тимпаны и жесть
и прыгает птица нырок

Михаил Гронас


дом обесточен мир не светел подними листочек с полу
напиши кому позвонить в случае ночи и положи так чтобы
я заметил

я ведь никаких передач не слушаю и не знаю что делать
в этом случае говорят что самое лучшее спать лечь -
так ли?

извини что я тебя этим мучаю, беспокою и всё такое...

Максим Дрёмов

Дмитрий Герчиков

Александр Еременко

убогая пустыня
да крыша ночи тёмной
есть две смешных святыни
бездумный и бездомный
беспочвенный на ощупь
почти что бестелесный
неимоверно тощий
и в общем бесполезный
почти что одичалый
почти что нет в помине
давай начнём сначала
убогая пустыня

Ефим Беренштейн

Я всё же приехал в это владенье лис —
электричка пробралась кривыми с большим трудом.
И все мои мысли неожиданно оборвались:
впереди был только нескончаемый бурелом.

Я наступил на разбитое, ржавое ламповое табло
и перешёл в другое измерение по частям
по заросшей насыпи с остатками от столбов,
и релейными ящиками, выпотрошенными к чертям.

Ты ждала меня в месте, похожем на всё вокруг,
но на самом деле я попал во временной карман.
Ты колдовала и рассеивала жару,
а в подоле платья летал, вереща, комар,

И, так и не поняв, по часовой или против — дорога в ад,
мёртвым алмазом рухнул к твоим ногам…
Ночь подошла вплотную, постояла, пошла назад.
И лес зашумел, заштрихованный помехами голограмм.

Григорий Горнов

Вселенных мнимая спираль,
Декабрьского снега стронций…
Смотреть на жизнь как на спектакль,
Не вызывающий эмоций,
Боясь представить боль твою,
И от неё – околотиться –
Тебе ненужное пою,
И водку ледяную пью,
Надеясь, что – укоротится
Моё земное бытиё…
Но ты желаешь мне другое,
И тот, кто к нам пришел в жильё
И выгнул зеркало дугою
Здесь тоже прав и всякий прав.
Но я боюсь, боюсь по правде
И грузовой пустить состав,
Его движение создав,
Над реками в пустом Замкадье –
Мне проще – как считать женой
Ту, что мои полотна вяжет,
Ей обещая, что со мной
Никто как женщина не ляжет.

Григорий Горнов

В ореховых зарослях много пустых колыбелей.
Умершие стали детьми и хотят, чтобы с ними сидели,
чтоб их укачали, и страх отогнали, и песню допели:
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И ночь надо мной, и так надо мною скучает,
что падает ключ, и деревья ему отвечают,
и выше растут и, встречаясь с другими ключами...
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

Когда бы вы спали, вы к нам бы глядели в окошко.
Для вас на столе прошлогодняя сохнет лепешка.
Другого не будет. Другое – уступка, оплошка,
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

Там старый старик, и он вас поминает: в поклоне,
как будто его поднимают на узкой ладони.
Он знает, что Бог его слышит, но хлеба не тронет,
и он поднимает ладони и просит: возьми! –

усни, мое сердце: все камни, и травы, и руки,
их, видно, вдова начала и упала на землю разлуки,
и плач продолжался как ключ, и ответные звуки
орешник с земли поднимали и стали одни...

О, жить – это больно. Но мы поднялись и глядели
в орешник у дома, где столько пустых колыбелей.
Другие не смели, но мы до конца дотерпели.
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И вот я стою, и деревья на мне как рубаха.
Я в окна гляжу и держу на ладонях без страха
легчайшую горсть никому не обидного праха.
О сердце моё, тебе равных не будет, усни.

Ольга Седакова

кто умер тот не убивал
ты этот блюз не понимала
а я никак не понимал
кого ты мне напоминала

мой первый сон последний сон
твой первый сон и предпоследний
кто скажет мне что значит он
что помню я тридцатилетний

я ничего не потерял
ты ничего не потеряла
такая вот история
ты вслед за мною повторяла
кто умер тот не убивал

Роман Тягунов

Дарья Серенко

* * *
Михаилу Гронасу

опыт спущенный с поводка
не виден издалека
мы пришли в этот лес чтобы заплакать
но по пути расхотелось
и куда оно делось
сжалось в точку внутри кулака
или просто пропелось

мы стоим как один
мы давно невредим
никому не вредим
нам не больно не страшно не больно
мы пришли в этот лес добровольно
словно с жизнью расстались
и в хорошие руки достались
вздохнули спокойно

мёртвый лежал я под сыктывкаром
тяжёлые вороны меня протыкали

лежал я на рельсах станции орша
из двух перспектив приближались гримёрши

с расчёсками заткнутыми за пояс
две гримёрши нашли на луне мой корпус

одна загримировала меня в скалу
другая меня подала к столу

клетка грудная разрезанная на куски
напоминала висячие замки

а когда над пиром труба протрубила
первая взяла проторубило

светило галечной культуры
мою скульптуру тесала любя натуру

ощутив раздвоение я ослаб
от меня отделился нагретый столб

чёрного света и пошёл наклонно
словно отшельница-колонна

Алексей Парщиков

Что делает застывший в небе луг? — Маячит, всё откладывая на потом.
Он заторможен… Он почти что стал.
Остолбенел с люпином в животах.
Он терпит самолёт и ловит ртом
два дерева; идёт на терминал, ворочая локатором кристалл.
Он никогда не совпадёт с землёй, не разберётся в аэропортах.

Зачем ему земля? Когда оставив оптом на потом
все направления, он грезит на ходу,
бубнит в коробки маковых семян,
пусть в чертежах ещё Армагеддон,
он перебеливает всё, написанное на роду,
воздухоплаванье введя беспамятства взамен.

Он чутче, чем невидимый контакт,
небесной глубиной отторгнутый баллон.
Улавливает он, как извиваясь, в Гренландии оттяжно лопаются льды.
Лунатик видит луг стоящим на кротах.
Он знает свой маршрут, словно нанизанный на трос — паром,
но только не касается воды.

И тепловые башни в клубах грёз смыкают круг.
В ночи сияет мнимый обелиск.
За окружной — страна и дрейф конструкций, начатых вразброс.
Сомнамбула и луг
пересекаются словно прозрачный диск закатывается за диск,
их сектор совмещения белёс.

Обычно он пересекает МКАД
чтобы оставить город за спиной.
Сейчас — по стрелке «к центру», чуть дрожа
он в фармакологической тиши, с глазами, как у зайца, наугад
плывёт светопроводной головой с неведомой ему виной
и исчезает возле гаража.

Сомнамбула с приказом в мозжечке, мигалкой васильковой озарён,
и прикусив язык, — держи баланс, не стронь!
Так осторожен колокол на дне со вписанным воздушным пузырём.
— Иди сейчас по адресу: Арбат…
Репей, чертополох, помойных баков сонь.
Через дорогу — телефонный автомат.

Алексей Парщиков

На всякий страх есть сосны у реки,
полёт шмеля, исполненный лучами –
всё прочее возьми и отсеки
от сказанного нами.
Пусть голос лишь себя, себя возьмёт
из множества молчаний о пропетом –
над бездной, в нужной музыке без нот
себя сыграет светом.
Держась за звук, протянутый до нас,
не устрашись, о музыка в июле,
ни скрипа сосен, ни обрыва фраз
в шмелином чистом гуле.
Побудут нами берег и река,
пока полёт продлится ниоткуда,
пока полоска тёмная легка
летящему отсюда.

Алексей Порвин

Федоров ставит в тетради кляксы.
Я – подобие девочки-плаксы

Читаю Федорова,
Чай крепкий пью,
Тело мое кончается на "Ю".

Сегодня поеду за деньгами.
Над психбольницей развевается красное знамя.
Жизнь моя в разгаре,
Церковь покинута мной,
Туда ходят прихожане
На водопой
Веками.

Я в квартире один.
Над головой моей нимб.
Бабушка уехала в Павловск,
Со мною она рассчиталась.

От нее ничего не осталось.
Какая жалость!

Буду читать Федорова целый день,
А потом опущу ресниц плетень,
Усну,
Уйду ко дну.

Может, Смерть ждет меня в этот день,
День прозрачный.
Кораблей мачты.
Мысли мои набекрень.

Желаю всем поэтам удачи
И плачу,
И на лицо ложится тень.

Я – Хозяин квартиры
С тараканами в дырах.
А во сне я – вампир,
Сплю, присосавшись ко сну,
Забываю свои предыдущие жизни, за одною одну.

Федоров-книга шевелится рядом,
Одетая зеленым нарядом,
Книга-наяда.

Душа моя поэтов видеть была бы рада,
Поэтов Ленинграда.

Василий Филиппов

Я блудный сын грехов отцовых –
в наследство мне
досталась чопорная совесть
(но лишь извне).
Как Иов сказывал недужный
(но лишь извне):
мое дыханье было б чуждо
моей жене.

Александр Величанский