василий бородин

ржавые ворота в пустом
поле — и первый лёд
на бесконечной луже
— нет: голый куст, голый самолёт
над падающим наискосок
сгорбленным листком
воздух сжал кулаки,
в горле у неба — маленький снежный
ком

на сердце у земли — камень,
мох и оспа известняка
ворона развела руками
и летит, как лживый вздох, легка —
чёрными пятками
к отвернувшейся тишине
— в опрокинутой горсти неба
первого
снега нет

ольга аникина

не страшно ли тебе, моя сосна,
смотреть оттуда, где земли не видно.
земная речь на небе не слышна,
земная тварь и вовсе беззащитна.

не тяжко ли тебе стоять на дне
со связанными накрепко ногами,
стоять и обнимать корнями камень,
почивший в вечном сне.

пространство резать вертикалью тела,
до самого изломного предела
расти и становиться тем, что над,
пока не обовьёт тебя канат,

и пилы там, внизу, не зазвенят,
и не коснутся руки корабела.
поверь ему, своё он знает дело
и правила
иных координат.

сергей золотарёв

я ложусь лицом в бумагу
вам же виден со спины
эти буковки друг к другу
как лопатки сведены

никогда я вас не трогал
через радость или грусть
но когда-нибудь как Гоголь
я в себе перевернусь

виден как бы уходящим
ноют плечи сколиоз
но уже вполоборота
и не сдерживая слез

Никто не держит зла, не держит собак
и не ждёт гостей.
Стал как будто бы шире лесной овраг
и черней, пустей.

Холодеет над нашей бывшей
дачей, с той стороны,
в большом гнезде на аистовой башне
яйцо луны.

А вокруг — такой среднерусский Брейгель…
Уйду по железнодорожному полотну,
отсыревший пиная гравий,
по шпалам через одну.

На большом расстоянии — долгая пантомима.
Невнимательный зритель затосковал
над сюжетом и смотрит мимо —
туда, где туч за горизонт обвал.

Антон Азаренков.

алексей порвин

сколько раз прощался с горизонтом – столько
будет и полосок на тельняшке – в этом
правда, как в окружностях на спиле древа:
ясная, подвластная попутной речи;
вёсельный удар по тишине всеобщей
оглушает глубину, всплывающую небом –
сокрушённый портик доберётся
шагом мраморным, осколочным – до жизни:
столько раз перерастала строчка
горизонт, переходила
в нежность и ненужность.

юлия кокошко

Ольга Аникина

И всё-то никак не уймётся,
и в стёкла холодные бьётся,
и сыплется с крыльев пыльца или прах.
Последний неспящий посланец народца,
живущего в разных мирах.

Зимой тут морозы такие,
зачем же сюда вопреки им —
к чему этот странный каприз?
Как имя твоё? Николай, Евдокия,
Мария, Варвара, Борис.

Обрывки слагаются в лица.
Колотится сердце-ночница,
шатаются хлипкие рёбра окна.
Пока мотыльковая музыка длится —
дом помнит свои имена.

Алексей Цветков

мне снился город в нем я помнил всех
кто чья невеста и кому кто дядя
любой случайный кашель или смех
на улице опознавал не глядя

гурьбу в пивной чьи в школе сыновья
который кот перебежал дорогу
я знал любого в парке соловья
по имени и всякую ворону

и с кем бы ни сводила там судьба
в брусчатых переулках и парадных
я был своим для каждого столба
и с жителями разными на равных

но к долгой вахте явно не готов
в какой то миг раз нет привычек вечных
я перестал опознавать котов
и дворников я начал путать встречных

они прощали дурь мою терпя
пока в слепой шаблон сливались лица
но как-то раз я не узнал тебя
и ты ушла совсем другому сниться

пора на лунном повисеть серпе
в разрозненном пейзаже ставить точку
я снюсь от силы самому себе
я здесь вдвоем с собой и в одиночку

пустая ночь полями прочь как вор
слизнуло ливнем контуры с экрана
поди пойми о чем я сплю с тех пор
сон кончился а просыпаться рано

Посольство осени опускает флаги,
Дни худеют, кормятся сквозняками.
Животы – пустые, тёмные фляги –
Стучат, наполняются облаками.
Куда торопится ветер с букетом капель?
Лбом прижался к трамваю, а шеей к рельсам.
Я тебя ю, ты меня т, приятель,
Передавай привет подснежникам и эдельвейсам.
Как просыпаюсь на простынь и сплю в ногах,
Как засыпаю на смятом и белом долго,
Так копается кот в жилах и потрохах.
Щёлкает сердца невидимая заколка.

Денис Крюков.

Евгения Ульянкина

входит и не выходит
намертво пристаёт
что родилось в природе
не покинет её

псиса комар священна
и спасена в смоле
словно в густом вечернем
ластящемся к земле
свете а не во тьме

этой янтарной жилы
хватит на нас на всех
дали бы только свет
свидимся будем живы

Герман Власов
Памяти А.С.

на сорок копеек лефортовский рай
слепое в груди колотье
и хочешь на верхней шарманке играй
а хочешь попробуй ее
пойти заложить в росспиртрест литиздат
ходить барчуком по земле
но серые гуси за запад летят
без нужной звезды на крыле
неясные тени кончается век
машина а следом за ней
другая где черный сидит человек
без слов и наружных огней
за что не понятно но видимо есть
за что перенес тебя рок
на пир всеблагих где тимпаны и жесть
и прыгает птица нырок

Михаил Гронас


дом обесточен мир не светел подними листочек с полу
напиши кому позвонить в случае ночи и положи так чтобы
я заметил

я ведь никаких передач не слушаю и не знаю что делать
в этом случае говорят что самое лучшее спать лечь -
так ли?

извини что я тебя этим мучаю, беспокою и всё такое...

Максим Дрёмов

Дмитрий Герчиков

Александр Еременко

убогая пустыня
да крыша ночи тёмной
есть две смешных святыни
бездумный и бездомный
беспочвенный на ощупь
почти что бестелесный
неимоверно тощий
и в общем бесполезный
почти что одичалый
почти что нет в помине
давай начнём сначала
убогая пустыня

Ефим Беренштейн

Я всё же приехал в это владенье лис —
электричка пробралась кривыми с большим трудом.
И все мои мысли неожиданно оборвались:
впереди был только нескончаемый бурелом.

Я наступил на разбитое, ржавое ламповое табло
и перешёл в другое измерение по частям
по заросшей насыпи с остатками от столбов,
и релейными ящиками, выпотрошенными к чертям.

Ты ждала меня в месте, похожем на всё вокруг,
но на самом деле я попал во временной карман.
Ты колдовала и рассеивала жару,
а в подоле платья летал, вереща, комар,

И, так и не поняв, по часовой или против — дорога в ад,
мёртвым алмазом рухнул к твоим ногам…
Ночь подошла вплотную, постояла, пошла назад.
И лес зашумел, заштрихованный помехами голограмм.

Григорий Горнов

Вселенных мнимая спираль,
Декабрьского снега стронций…
Смотреть на жизнь как на спектакль,
Не вызывающий эмоций,
Боясь представить боль твою,
И от неё – околотиться –
Тебе ненужное пою,
И водку ледяную пью,
Надеясь, что – укоротится
Моё земное бытиё…
Но ты желаешь мне другое,
И тот, кто к нам пришел в жильё
И выгнул зеркало дугою
Здесь тоже прав и всякий прав.
Но я боюсь, боюсь по правде
И грузовой пустить состав,
Его движение создав,
Над реками в пустом Замкадье –
Мне проще – как считать женой
Ту, что мои полотна вяжет,
Ей обещая, что со мной
Никто как женщина не ляжет.

Григорий Горнов

В ореховых зарослях много пустых колыбелей.
Умершие стали детьми и хотят, чтобы с ними сидели,
чтоб их укачали, и страх отогнали, и песню допели:
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И ночь надо мной, и так надо мною скучает,
что падает ключ, и деревья ему отвечают,
и выше растут и, встречаясь с другими ключами...
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

Когда бы вы спали, вы к нам бы глядели в окошко.
Для вас на столе прошлогодняя сохнет лепешка.
Другого не будет. Другое – уступка, оплошка,
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

Там старый старик, и он вас поминает: в поклоне,
как будто его поднимают на узкой ладони.
Он знает, что Бог его слышит, но хлеба не тронет,
и он поднимает ладони и просит: возьми! –

усни, мое сердце: все камни, и травы, и руки,
их, видно, вдова начала и упала на землю разлуки,
и плач продолжался как ключ, и ответные звуки
орешник с земли поднимали и стали одни...

О, жить – это больно. Но мы поднялись и глядели
в орешник у дома, где столько пустых колыбелей.
Другие не смели, но мы до конца дотерпели.
– О сердце мое, тебе равных не будет, усни.

И вот я стою, и деревья на мне как рубаха.
Я в окна гляжу и держу на ладонях без страха
легчайшую горсть никому не обидного праха.
О сердце моё, тебе равных не будет, усни.

Ольга Седакова