Роман Елены Чернышовой «Инородное тело» чаще всего характеризуют двумя тэгами «туберкулез» и «беременность» и оно, конечно, и правда две главные темы, которые стягивают повествование в единую ровную сюжетную канву, но его эссеистическая форма, перемежаемая автофикциональными заметками, касается и ощущений глубокого детства, и интертекстуального контекста, и страхов раннего материнства, и проживания не только собственной возможной смертности, которая на пороге жизни кажется совершенно невозможной, но и реальной конечности существования людей поблизости автогероини, умирающих тяжёлой больной смертью на соседних койках.

Сюжет, возможно, коротко вам известен из статьи Елены, написанной для таких дел несколько лет назад, которая вызвала в моём инфополе большой резонанс: на третьем месяце беременности Елена узнает о том, что у неё туберкулез. Излечить его возможно, но куда сложнее принять, что он вообще случился не с чахлой дамой эпохи декаданса из «Волшебной горы», а с обычной женщиной из среднего класса двадцать первого века. Стигматизация заболевания до сих пор сильна — в современной литературе так мало фиксации туберкулёза, как будто мы оставили его в прошлом Достоевскому, Чехову и Ремарку вместе с чумой (ха), а нам в современности осталась лишь «Роза» Оксаны Васякиной и полумаргинальный роман Тимофея Фрязинского «Венера туберкулеза».

В своём тексте, написанном на дистанции в десять лет, Елена разворачивает свои чувства и мысли, уже штрихпунктиром намеченные в статье — болезнь лишает её жизнь красок, жизнь ими наполняет, ребёнок, зреющий внутри во время процедур и бесконечных капельниц, внушает страх, и писательница пытается рационализировать его, прибегнув к опыту Эрве Гибера и Сьюзен Сонтаг. Тревожным фоном романа идут описания бытования в туберкулезном диспансере и в романе на этом нет жестокого акцента — сцены повседневной смерти не душераздирающи, потому что человек привыкает ко всему, а в попытках выжить сосредотачивается на маленьких бытовых мелочах, но этот дребезжащий фон ежедневного ужаса глубоко запал мне в душу благодаря мелодичному уникальному языку Елены, который обезличивает повествование о катастрофе одной жизни, простирается дальше конкретной больничной палаты, раскидывается во времени и пространстве, чтобы коснуться читательской действительности прямо в этот момент.

В книге мысли о влияние цвета завязаны на физических ощущениях, и фотографические снимки, сделанные самой писательницей, передают этот ирреальный красно-синий, сверкающий мир света и тьмы. В книгу они впечатны чёрно-белыми, но фантазией подвластно дорисовать их контуры, краски и смыслы.

пока я пишу этот текст, я слежу, как развивается автофикшн в России — по-прежнему много несчастной любви, неуютного дома и всё больше инородного тела. я не боюсь, что мой текст будет одним из множества, потому что моя любовь, какой бы несчастной она ни была, всё-таки счастливая, а тел много не бывает. еще обзоры свидетельствуют - автор:ки в поисках связи между поколениями, особенно дочки-матери, с отцами-сынами ситуация напряженнее. у меня нащупывание связей между меня-поколениями. вот я рожаю ребенка и вижу, как всё тонет в свете, вот я на чердаке, и свет померк. кажется, между этими событиями нет расстояния, лишь разное пространство, но происходит всё одновременно и многократно. одной рукой печатаю, другой проверяю грудь - ноет, болит.

вышел в shell(f), за то их и любим.

интернет-журнал SOVA о правах, здоровье женщин, Фем-культуре и еженедельных новостях в мире женщин о «Maternity leave» Ольги Григорьевой:

Феминистская сила Maternity leave – в возвращении женщине субъектности: она не сосуд для новой жизни и не приложение к ребенку, а человек со своей памятью, работой, желаниями и противоречиями.

прочитать материал целиком можно по ссылке