За день в Москве без интернета время, которое я обычно посвящала скроллингу чатов, посвятила чтению электронной книжки. У Карины Папп и её романа «Zungenbrecher» в переводе Анны Рахманько очень крутая дистанция автофикшена. Карина переизобретает свою автогероиню Киру, отдаляя её от себя, говоря с ней, смотря на неё и сожалея о всех её, Кириных, ну, то есть и о своих тоже потерях. Как и Алёна Махонинова, которая говорит на русском, понимает русский и читает на русском, но выбирает писать на другом языке, думая о том, русскоязычном пространстве своего романа, Карина Папп задаётся вопросами, как бы её немецкий «Zungenbrecher», вобравший в себя множество отсылок на русскоязычную литературу, звучал и воспринимался на другом языке и была бы она сама — как авторка и героиня — другой в этом тексте.

Писательница Эмине Севги Оздамар сказала однажды, что у ее немецких слов не было детства. Я понимаю это как то, что для нее слова на выученном языке не несут в себе воспоминаний — не помнят ни первых ласк, ни наказаний. В немецкий меня привели не родители. в этом языке у меня не сложилось авторитетов. Выходит, здесь я не ищу чьего-либо признания или, по крайней мере, не должна искать.

И в тексте, конечно, много рефлексии лишения дома и переизобретения себя — и в жизненном, и в литературном пространстве. Кире приходится одновременно принять много решений о том — бросить учебу или остаться, переводить книги или писать книги, писать прозу или поэзию, выбирать мужчин или женщин, Берлин или Санкт-Петербург. Эти выборы подтачивают силы, но свою опору Кира тоже ищет с понятных ей инструментах — книгах и стихах, которые читает и изучает. Я выделяю каждое упоминание, гуглю и выписываю вереницу названий себе.

Сейчас, пока писала эту заметку, задумалась о том, что Алёна Махонинова выбрала писать «Хеллу» на родном чешском языке, потому что язык определяет роман. По её же словам Алёна чувствовала, что на русском это была бы иная «Хелла» и иная Алёна. Карина Папп выбрала писать на немецком — на не родном, а на выученном языке, на языке, который для неё «неизведанный литературный лес». И там же писательница добавляет: «Чтобы язык пророс во мне по-настоящему, чтобы я могла на нем писать — то есть жить, — мне должно быть с ним сложно».