«It hurts just as much as it is worth» — пишет Зэди Смит в конце своего прекрасного эссе «Joy».

В эссе она размышляет о разнице между понятиями удовольствие (pleasure) и радость (joy).

the thing no one ever tells you about joy is that it has very little real pleasure in it

Удовольствие — например, идеальный пончик, который я съела в среду в веганской пекарне, куда дошла с коляской через парк. Было тепло, разгар весны. Сам по себе пончик был прекрасен, но это всё же не радость.

А интересует меня именно радость. Различие между удовольствием, как его описывает Смит, и восторгом, delight.

Вот выдуманная мной этимология: de-light — и «от света», и «без света». И оба смысла вместе — вот о чём я говорю. Быть и со светом, и без него. То есть — радость.

Смит пишет, как однажды её муж держал её за ноги в поезде по пути в Освенцим. «Мы направлялись к тому, что делает жизнь невыносимой, чувствуя в это время единственное, что делает её достойной. Это и была радость».

Это не удовольствие (хотя держать ноги любимого человека — удовольствие, и ощущать руки любимого — тоже). Невыносимое делает жизнь стоящей.

Люди с детьми живут в постоянной близости с ужасом. И этот ужас соседствует с восторгом — другим, не тем, что удовольствие. Это восторг, близкий к радости. Ужас и восторг сидят рядом, свесив ноги с высокого моста.

А может, этот мост — внутри тела родителя? И если так, что он соединяет? Или это города Ужас и Восторг, а ноги — это ноги их мэров, оба которых выглядят в точности как ваш ребёнок.

Есть сцена в фильме Соррентино Великая красота, где Джеп, светский лев и писатель-однокнижник, бродит по выставке, на которой художник выставил фотографии себя самого — одну в день, с четырёх или пяти лет. Их тысячи.

Джеп стоит, руки за спиной, смотрит — и мы видим, как он видит: неумолимо, однозначно. Мальчик с взлохмаченными волосами. Худощавый подросток. Первый пушок на лице.

И потом — усталость. Приходит взрослая жизнь. Играет «The Beatitudes» в исполнении Kronos Quartet, и его подбородок дрожит. Он видит свою жизнь — и её остаток. Потерянную любовь. Ушедших друзей. Всё.

Однажды я стояла на кассе в супермаркете, держа в руках несколько случайных покупок, как вдруг — резко, ослепительно, бескомпромиссно ясно — осознала: моя жизнь закончится.

Не в обычном рассеянном, полусонном “да-да, конечно” смысле, а в настоящем, обнажающем и окончательном.

Я заплакала прямо в очереди, глядя, как люди проходят мимо с тележками, как кассир медленно проводит товары через сканер. Я чувствовала такую абсолютную любовь к этой жизни:

к обыденности,
к тому, что я, среди незнакомых людей, участвую в этом общем движении,
что мы вместе — пусть и не зная друг о друге — дышим одним воздухом.

И вдруг я поняла: скоро всё это исчезнет. Это происходит практически сейчас.

Вспоминаю, как на моем любимом семинаре по философии образования моя однокурсница Эймен делилась своими мечтами — о том, какой она хочет быть учительницей, каким должно стать её пространство, её класс.

И она сказала:
«А что, если мы объединим наши дикие территории?»

Посидите с этой мыслью.

Меня поражает снова и снова, что каждый человек, которого я узнаю ближе, абсолютно каждый, независимо ни от чего, носит в себе глубокую личную скорбь.

Брат, зависимый от наркотиков.
Отец, умерший на операционном столе.
Отвержение семьёй.
Рецидив рака.
Выселение.
Потеря ребёнка.

Все, всегда, несмотря ни на что.

И помимо этой частной боли — существует древняя, безымянная скорбь, которую мы делим молча:
осознание того, что мы, и всё, что мы любим, обречены исчезнуть.

Это звучит драматичнее, чем есть на самом деле. Проще сказать: мы умрём.

И вот я думаю: не эта ли скорбь — великая дикая территория?

А что если мы осмелимся объединить наши территории — твою дикость с моей, если мы допустим это слияние, которое тоже есть своего рода исчезновение, что тогда?

Что если мы объединим наши скорби? А вдруг это и есть радость? ❤️‍🩹