"Наш мир полон полурождённых людей. Они хотели бы родиться, но не родились.
У них есть побуждение к мысли, но нет мысли. У них есть побуждение к чести, но нет чести. Побуждение и поступок – вещи разные.
Побуждение – это не жизнь, не смерть, не сон, не явь.
Это сумасшествие.

На гребне октябрьской революции произошла мутация человека.
Да, у нас есть сердце, лёгкие, печень – мы подобны человеку, но мы мутанты.
Мы продолжаем существовать, двигаться, и пятка начинает исполнять функцию сердца или лёгкого.
Мы безвозвратно потеряли вкус к нормальной жизни".

Из интервью
М.Мамардашвили

“Если есть выбор — нет выбора”

Настоящий выбор не может быть осознан как выбор в момент его совершения.
Если человек размышляет о выборе, значит, он ещё не находится в подлинном состоянии действия.

Подлинное решение не является простым рациональным анализом “за” и “против” - оно возникает из самой структуры сознания.

Когда человек действительно выбирает, он не сомневается. Например, если человек размышляет, любит ли он кого-то, значит, он уже не любит.

“Моменты истины” не поддаются аналитическому взвешиванию,
а требуют экзистенциального прыжка.

Сартр писал, что свобода неотделима от действия, а потому осознание выбора парадоксально: если человек размышляет, значит, он уже
выбрал - отложить выбор.

В психоанализе, если человек следует своему истинному желанию, он не выбирает, он просто идёт за ним.

Подлинный выбор — это не рациональный процесс, а акт бытия.
Когда человек стоит перед “выбором”, он ещё не живёт в полной мере, а когда он действительно действует у него уже “нет выбора”

Столкнувшись с пациентом, вы тут же видите, если, конечно, не совсем слепы, что всякое теоретизирование абсурдно.
Все зависит от того, сможете ли вы поразить пациента как человек.
В конечном счёте, личность оказывает самое мощное терапевтическое воздействие.
Усилия по формированию своих собственных взглядов формируют личность, а она выражает себя через некое полученное озарение, потому что взгляды, озарения и убеждения являются, в конечном счете, лишь выражением личности, всё ещё лежащей во тьме бессознательного. Поэтому очень важно пройти через множество негативного опыта, поскольку из него вы всегда извлекаете больше уроков, чем из позитивного.

К.Г. Юнг

Коротко о Пасхе
Всех, кто празднует, поздравляю. И по просьбам сразу нескольких слушателей, немного рассказываю очевидных (в начале) и неочевидных (в конце) вещей.

1. Точная дата Пасхи — вопрос, на который наука не может ответить. Даже если мы допустим, что Иисус действительно воскрес, мы, к сожалению, не знаем, в каком году это произошло. Распятие скорее всего случилось где-то между 28 и 32 годом. Точный день тоже определить невозможно. Даже если бы удалось согласовать расходящуюся хронологию Евангелий (произошла ли казнь в день Песаха или накануне?), мы не смогли бы определить дату без знания года. А все потому, что иудейский календарь смещается относительно григорианского.

2. Воскресение, возможно, самое известное в мировой истории неописанное событие. Именно так: строго говоря, ни в одном из Евангелий нам не рассказывают, как именно произошло воскресение, как оно выглядело. Мы знаем только, что было до, и что было после (причем в обоих случаях — довольно примерно).

3. Тем не менее вера в воскресение Христа — один из самых древних элементов христианской традиции. Старейшие христианские тексты, которые есть в нашем распоряжении — подлинные послания апостола Павла. Уже в них мы находим упоминание воскресения, причем Павел говорит об этой истории, как об истории, о которой он узнал от других. То есть записям Павла предшествовала какая-то устная традиция.

(4. Короткий четвертый пункт. Значит ли все это, что воскресение было на самом деле? Нет, это безусловно достоверно значит только одно: в 50-х годах I века, когда Павел скорее всего писал Первое послание Коринфянам, в христианской общине существовала идея, что Иисус воскрес. О том, как в предшествующие два десятилетия формировался этот сюжет, на основе чего он возник и т.д., — предмет интересных дискуссий и остроумных гипотез, но о точном знании говорить, увы, не приходится.)

5. Пасху — не как иудейский Песах, а именно как христианский праздник, связанный с воскресением Христа, — начали отмечать, вероятно, с середины II века нашей эры. Возможно, какая-то традиция существовала и раньше, и это даже довольно вероятно. Но достоверные свидетельства относятся только к середине II века. Вместе с празднованием начинаются и споры о том, когда именно нужно праздновать. Споры эти, говоря коротко, не прекратятся никогда, и разные христианские течения по-разному высчитывают дату Пасхи. В этом году многие традиции - православная, католическая, большинство протестантских, армянская, — совпали. Но это довольно редкий случай.

6. Слово Пасха в русском языке происходит от иудейского названия праздника Песах. Тут все просто. А вот в английском или немецком этимология сложнее, и споры о ней повлияли на современную массовую культуру. Пасха будет Ostern на немецком и Easter на английском. Существует очень распространенная версия, что это название происходит от имени германской языческой богини Остары, празднества которой отмечались примерно тогда же, когда и Пасха. Однако вся эта версия проистекает из одного единственного упоминания у английского церковного историка и богослова Беды Достопочтенного, жившего в VIII веке. Он пишет, что была такая богиня по имени Ēostre, и что название Пасхи связано с ней. Увы, проблема в том, что Беда — Достопочтенный, но не всегда Достоверный: в его текстах довольно много обобщений, ошибок и фантазий. Так что полной уверенности в том, что такая богиня существовала, нет. Если она была, вероятно, она была связана с божеством утренней зари (как Эос у Гомера или Ушас в Ведах). Косвенным аргументом "за" считаются посвящения matronae Austriahenae, богиням с похожим именем - такие посвящения начала нашей эры были найдены в Германии в середине XX века. Но никакой уверенности, что это не совпадение, нет. То же касается и этимологии слова Easter/Ostern: скорее всего она действительно из позднеантичных и раннесредневековых германских языков, но на сто процентов уверенно утверждать, что оно происходит от имени божества, я бы не рискнул.

7. Пасхальный заяц/кролик пострадал от этой истории. Задним числом его связали с богиней Остарой. В действительности, однако, никакой связи нет. Заяц впервые возникает в контексте Пасхи в Германии, но только в эпоху Нового времени. Первое упоминание — 1682 год. Придуман он был скорее всего как часть детской игры. В других регионах той же Германии роль зайца могли играть лисичка, аист, кукушка и, собственно, курица. Суть была в том, что заяц и т.п. спрятали яйца, а дети должны их найти. Существует множество попыток задним числом придать всему этому глубокий богословский смысл, но нет, никакого смысла нет. Нет и, вопреки частому мнению, никакой связи с плодовитостью зайца. Скорее дело в том, что в XVI-XVII веке в лютеранской среде сформировалось несколько детских праздников, к которым оказались привязаны разные животные и растения. Скажем, на Пятидесятницу дети ходили по домам с лисичкой и просили угощения — как на Хэллоуин в наши дни. А на Рождество ставили елочку (придумали там же и тогда же, в западной Германии и Эльзасе в конце XV и XVI веке). Зайчик был одним из большого ряда таких детских персонажей. Массово популярен он стал только в XIX веке и, по-видимому, в основном из-за массовой рекламы шоколада.

8. А вот яйцо на Пасху — традиция постарше. Насколько старше? Вот это вопрос непростой. В интернете вы везде можете прочесть, что яйца красили только что не неандертальцы. Но если говорить о документальных свидетельствах, то они, увы, относятся к куда более позднему периоду. В России упоминания яиц в контексте Пасхи возникают, похоже, только к XIV веку. Пораньше, в конце XIII века, яйца на Пасху впервые начинают красить в Англии - собственно, одно из первых безусловно достоверных свидетельств это упоминания о покупке королем Эдвардом I в 1290 году. Еще раньше, в 1276, то же делало влиятельное семейство Монфоров. Увы, более ранних внятных свидетельств об этой практике мне найти не удалось.
Иногда пишут, что традиция красить и разбивать яйца была известна в Византии. К сожалению, я не читаю на греческом, может быть, кто-то, кто читает, сможет меня поправить, но я пока никаких фактических доказательств окраски яиц в Византии я не нашел. А вот что яйца там били на Пасху, это правда. Но тоже не то чтобы с античности: по-видимому, древнейшее свидетельство этой практики обнаруживается в одном из писем Иоанна Апокавка, церковного деятеля конца XII и начала XIII века. Письмо написано около 1222 года и упоминает мальчишек, которые на Пасху “по крестьянскому обычаю” разбивают яйца.
Почему именно яйца? Опять-таки, возможно, тут не стоит пытаться выискивать сложные богословские обоснования, потому что все они были созданы скорее всего задним числом. Очевидно, что во время поста яйца есть нельзя, Пасха — первый день после долгого перерыва, когда они разрешены. При этом не то чтобы у бедных средневековых крестьян был такой уж широкий выбор, чем разговеться. Так что яйца на стол должны были попадать наверняка, и вокруг них могли складываться разные интересные традиции.

9. Уже к XVII веку крашеные яйца на Пасху были, по-видимому, очень широко распространенной традицией. В XIX их, как и зайцев, начали делать из шоколада. Раньше не делали, потому что не умели делать твердый шоколад, до XIX века его только пили. Но сладости в форме яиц встречаются уже в английских рецептах XV века. В XIX веке, прежде всего, усилиями немецких романтиков вроде братьев Гримм, были соединены сюжеты об Остаре, зайце, яйце и всем прочем. Именно в таком перепутанном виде вы найдете их во многих популярных текстах, а временами даже и художественных произведениях или сериалах.

Чисто физическое половое влечение недопустимо с революционно-пролетарской точки зрения.
Человек тем и отличается от прочих животных, что все его физиологические функции пронизаны психическим, то есть социальным, содержанием.
Половое влечение к классово враждебному, морально противному, бесчестному объекту является таким же извращением, как и половое влечение человека к крокодилу, к орангутангу.
Половое влечение правильно развивающегося культурного человека впитывает в себя массу ценных элементов из окружающей жизни и становится от них неотрывным.
Если тянет к половой связи, это должно значить, что объект полового тяготения привлекает и другими сторонами своего существа, а не только шириною своих плеч или бедер.

«Двенадцать заповедей революционного пролетариата»
1924 год — статья советского врача-психотерапевта Залкида Арона Борисовича.
Отрывок.

Социологи Бредли Кэмпбелл и Джейсон Мэннинг предлагают концепцию трех культур в которой существовало и существует человечество.
Культура чести:
В таких культурах личная честь считается важнейшей ценностью. Нарушение чести воспринимается как серьёзное оскорбление, требующее немедленного ответа.
Люди склонны решать споры напрямую, часто прибегая к насилию или угрозам, дуэли, кровная месть и тд.
Исторически такие общества включают феодальную Европу или американский Юг XIX века, где дуэли были распространённым способом разрешения конфликтов.

Культура достоинства
В этой культуре каждый человек обладает внутренним достоинством, независимым от внешних обстоятельств.
Оскорбления воспринимаются как менее значимые, и люди стремятся разрешать конфликты мирным путём и через правовые механизмы.
Современные западные общества, где акцент на индивидуальных правах и законности преобладает над личной местью.

Культура жертвы
В этой культуре моральный статус человека определяется его уязвимостью и статусом жертвы.
Люди склонны публично заявлять о своих обидах и привлекать внимание к предполагаемым оскорблениям, даже если они незначительны.
Современные кампусы университетов, где распространены жалобы на микроагрессии и создание «безопасных пространств»

Кэмпбелл и Мэннинг утверждают, что переход от культуры чести к культуре достоинства способствовал снижению уровня насилия и увеличению социальной стабильности.
Однако, по их мнению, переход к культуре жертвы может привести к новым формам конфликтов и социальной напряжённости.
🤷‍♂️

Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости... Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается :... глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, коррупция, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире Чистогана...
Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но - никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий - эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...
(с)
#Ерофеев

«Тёмная триада»

В современной психологии под «тёмной триадой» понимают совокупность трёх личностных конструктов: нарциссизма, макиавеллизма и психопатии.
Несмотря на различия в проявлениях, их объединяет эгоцентрическая направленность, снижение эмпатии и инструментальное отношение к Другому.

Нарциссизм в данном контексте трактуется как грандиозность и стремление к признанию. Макиавеллизм отражает стратегическую установку на манипуляцию объектами ради удержания власти и контроля.
Психопатия характеризуется дефицитом суперэго, неспособностью к вине и раскаянию, импульсивностью и эмоциональной холодностью.

В первую очередь, в эту категорию попадают социальные акторы, для которых Другой выступает не как субъект отношений, а как объект использования: политические лидеры, корпоративные управленцы, медиаперсоны.
Их биографические траектории нередко окрашены харизмой, экспансией и стремлением к доминированию,
при этом близкие связи остаются хрупкими и подверженными разрушению.
В социальном поле такие фигуры могут быть одновременно идеализированы и демонизированы, поскольку они воплощают амбивалентное сочетание притягательной силы и деструктивного потенциала.

Этическое бегство: когда мнимая нравственность и правильность является латентной формой страха

«Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша»
Гамлет.

Социальные нормы. Религиозная мораль. Традиционные «ценности».
Жить по этим правилам удобно и психологически безопасно. Мораль даёт порядок, долг придаёт смысл, всё разложено: что можно, что нельзя, как «должно».
Зрелые и цельные люди?
Навряд ли. Как правило это форма защиты от страха жизни, отказ от личной свободы, идентификация с внутренним и внешним агрессором.
Страх свободы — той самой, в которой никто не подскажет, что делать, где нет никаких гарантий.
Нет гарантий рая, одобрения, почета.
Нет гарантий и твои выборы зависят от тебя.

Этическое бегство — это жизнь в долге без выбора.
Когда человек подчиняется нормам не потому что хочет, а потому что боится ошибиться.
Мораль становится щитом от тревоги, от хаоса внутренних противоречий.
Так человек перестаёт быть живым, превращаясь в функцию закона.

С психоаналитической точки зрения это идентификация со Сверх-Я — внутренним судьей и надзирателем, который диктует, как «правильно».
Самоосуждение - искупление - невроз ответственности.
«Хочу» заменяется на «надо» и «правильно»
Но «надо» никогда не насыщает — оно лишь откладывает встречу со «страшным» желанием.

Чтобы вырваться из этического бегства, человек должен совершить экзистенциальный скачок — из универсального в личное.
Это означает отказаться от гарантии «правильности» и вступить в парадокс веры,
где добро и зло уже не предписаны,
а должны быть осмыслены в живом отношении между человеком и Бытием.

Человек в свободе не ищет подтверждения, что поступает правильно,
он живёт в неопределённости, где выбор всегда риск,
и именно в этом риске рождается подлинное «Я».
Отказ от гарантий — важнейший компонент свободы.

Люди, застрявшие в этическом бегстве, живут внешне «правильно», но внутренне мертвы.
Как в анекдоте : « Живешь то ты правильно! Но зря!»
Они проводят жизнь, так и не став живыми,
не прикоснувшись к собственным желаниям,
не совершив ни одного подлинного выбора.
Перепутав добродетель с неврозом.
Долг как форма страха,
«правильность» - замена жизни .
Хотя, возможно, не стоило бы умирать, пока жив, но это «кино не для всех»
🤷‍♂️🙂

НЕ СМЕШНО!

Я уверенно не поклонник стендапа и прочих комиков.
Нет, не то что бы я, как известный современный философ, считал,
что
стендап-комик -
"жрец Либерального Ада".
Нет.
По мне - пусть шутят, ничего страшного. ))
Кто-то посмеется. ))

Но вот у представителей христианства есть свои суждения на эту тему:

Смех как духовная угроза.
Что говорят святые?


Иоанн Лествичник:

“Смех — враг покаяния”

«Не доверяй своему телу, пока не станешь пред гробом. Не доверяй веселью, пока не получишь прощения. Кто смеется, тот не плачет; а кто не плачет, не очистится от скверны».
— «Лествица», Слово 7 о плаче

Иоанн Златоуст:

“Где смех — там и бес”

«Где много смеха, там бесы водятся; ибо смех рождается от беспечности, а беспечность — от нечистоты».
— Беседа на Евангелие от Матфея

Преподобный Серафим Саровский:

“Смех — разрушение духа”

«Смех и праздность — враги молитвы. Когда душа смеётся, она забывает Бога».

Пахомий Великий:

“Смех — как звон падения”

«Брат, когда ты смеешься — ты звонишь в колокол своего падения».

Св. Иоанн Златоуст:

«Где ты видел, чтобы Христос смеялся? Никогда — но часто Он печалился.
Теперь — время скорби и борьбы, а ты смеёшься?»
(Беседа на Послание к Евреям, XV)

Св. Климент Александрийский:

«Не должно возбуждать смеха, особенно в присутствии старших и достойных.
Не подобает смеяться во всяком месте, перед всяким и обо всём.
Постоянный смех — есть безмерность и невоздержание.»
(«Педагог», кн. II, гл. 5)

Св. Никодим Святогорец:

«Откажись от шуток, насмешек и смеха, если хочешь быть истинным христианином.
Кто этого не делает, тот христианин лишь по имени, а не по духу.»
(«Невидимая брань»)

Преп. Иоанн Лествичник:

«Ничто так не противно смирению, как праздный смех.
Кто плачет о грехах своих, тот не смеётся.»
(«Лествица», слово 7)

Св. Игнатий (Брянчанинов):

«Смех расслабляет душу, уничтожает благоговение, охлаждает сердце к молитве.
Душа, вкусившая покаяния, не находит вкуса в смехе.»
(«Аскетические опыты», т. I)

Джон Ролз — американский политический и моральный философ считает, что
даже твое старание — не твоя заслуга.

Мы любим верить, что успех — это результат труда, таланта и упорства.
Но Джон Роулз разрушает эту моральную установку.

Он говорит:
всё, что мы считаем своей заслугой, — результат случайности рождения.
Ты не выбираешь свой интеллект, темперамент, даже способность быть трудолюбивым, упорным или усидчивым.
Ты не выбираешь семью, где тебя учили настойчивости, ответственности и доведению дела до конца.
Это не твоя «добродетель» — это дар среды.

«Даже готовность человека использовать свои способности зависит от условий, которые он не выбирал».
— Джон Роулз, «Теория справедливости», §17

Если ты умеешь трудиться — тебе просто повезло родиться там, где труд ценили.
Если ты ленив — тебе не повезло с окружением, которое не дало внутренней структуры долга.
В обоих случаях — нет заслуги, нет вины.
Есть только моральная случайность.

Роулз пишет: человек не заслуживает ни своего таланта,
ни того, что общество ценит его именно за этот талант.
Интеллект, красота, спортивные способности — всё это дар природы,
а не результат морального выбора.

«Тот факт, что кто-то обладает большими природными талантами, не делает его более достойным; точно так же, как не делает менее достойным того, кто родился с меньшими способностями».

Поэтому справедливое общество — не то, где каждый «получает по заслугам»,
а то, где случайность рождения компенсируется системой равных возможностей.
Неравенства могут быть допустимы лишь тогда,
когда они улучшают положение тех, кому не повезло.

«Природные дары — общие ресурсы общества, и их распределение должно приносить пользу всем, особенно наименее обеспеченным».

Роулз переворачивает миф о заслуженном вознаграждении за достижения:
твоя трудоспособность — не твой подвиг, а результат удачи.
И если даже старание — не твоя заслуга,
то ни один успех не может служить оправданием несправедливости.

Так называемый «Арзамасский ужас» — одно из самых загадочных и ключевых событий в духовной биографии Льва Толстого. Это не просто эпизод тревоги или паники, а подлинное экзистенциальное потрясение, ставшее поворотным пунктом его внутренней жизни и мировоззрения.

Летом 1869 года, возвращаясь из Симбирска в свое имение, Толстой остановился в Арзамасе и испытал внезапный, непостижимый ужас. Он описывает это как вторжение в душу ужаса смерти и бессмысленности:

«Меня вдруг охватил страх, ужас смерти, такого рода, какого я не испытывал никогда прежде. Я почувствовал, что жизнь моя остановилась, что нет в ней ничего, что бы могло быть впереди…»

Это событие Толстой потом называл «Арзамасским ужасом» и вспоминал как пробуждение от иллюзий обыденной жизни — семьи, творчества, общественных успехов.


Это не был страх конкретной смерти, а страх перед пустотой бытия, чувство, что всё — и любовь, и труд, и искусство — не имеет никакого смысла перед лицом неизбежного небытия. Толстой вдруг увидел разложение жизни изнутри:

«Что бы я ни делал, всё бессмысленно; зачем писать, любить, строить — если всё равно смерть всё уничтожит?»

Это состояние — крайняя форма экзистенциального отвращения, близкая к тому, что Сартр позже назовёт «отвращением к бытию», а Киркегор — «болезнью к смерти».

Ирвин Ялом описывает подобные состояния как «экзистенциальное осознание смерти» или «пробуждающее переживание» — момент, когда человек внезапно сталкивается с собственным конечным существованием и видит хрупкость всех смыслов.

«Столкновение со смертью — не разрушение, а пробуждение. Оно очищает человека от иллюзий и может стать источником подлинной жизни.»
— И. Ялом, “Вглядываясь в солнце”

С точки зрения Ялома, арзамасский эпизод — не патологический страх, а экзистенциальное пробуждение. Толстой потерял старую систему смыслов и начал искать новую — религиозно-нравственную. Именно это пробуждение легло в основу его последующего духовного кризиса и философского поворота.

Толстой пережил то, что позднее Камю назовёт опытом абсурда — столкновение человеческого стремления к смыслу с безмолвием и безразличием мира.
Арзамасский ужас стал опытом внутреннего распада мировоззрения Толстого.
Он осознал, что ни разум, ни прогресс, ни творчество не отвечают на вопрос о конечности человеческой жизни.

В психоаналитическом смысле Толстой столкнулся с Реальным — с тем, что не может быть осмыслено или символизировано.
Его привычная идентичность — писатель, муж, отец, мыслитель — рушится, потому что сталкивается с тем, что невозможно интегрировать в символический порядок: с фактом смерти и пустоты бытия.
Это момент распада «Я», встречи с ничто.

Говард Лавкрафт называл подобные состояния “cosmic horror” — не страх смерти, а ужас перед безразличием вселенной.

«Источником глубочайшего страха является осознание человеческого ничтожества перед лицом непостижимого космоса.»

Видимо Толстой в Арзамасе испытал именно это: не религиозный, не личный страх, а космический ужас — внезапное осознание, что жизнь человека не имеет внутреннего оправдания в безмолвной вселенной.

«Арзамасский ужас» — центральный перелом в биографии Толстого. Он пережил момент, когда привычная структура смысла разрушилась, и из этого переживания выросли «Исповедь», «В чём моя вера?» и его поздняя этическая философия.

Толстой столкнулся с тем состоянием когда человек, на мгновение видит мир без прикрытий.

Деструктивные(токсичные) тренинги личностного роста.

Один из первых тревожных маркеров — систематическое нарушение личных границ.
Участников вынуждают к откровениям, публичному вскрытию болезненного опыта, интенсивным эмоциональным реакциям «на глазах у группы».
Отказ трактуется не как право субъекта, а как страх, сопротивление, неготовность к росту.
Деструктивные тренинги активно эксплуатируют идею тотальной ответственности.
Сообщение звучит просто: если ты страдаешь — ты сам виноват.
Социальные, биографические и травматические факторы игнорируются.
Реальность редуцируется до «внутренних блоков»,
которые якобы можно устранить усилием воли.
В итоге растёт чувство вины, усиливается самонаказание, неудача интерпретируется как личный дефект.

Ещё один ключевой элемент — обещание полного контроля над жизнью.
Травма, бессознательное, телесные и социальные ограничения объявляются «убеждениями», от которых нужно избавиться.
Это не зрелость, а нарциссическая регрессия — фантазия всемогущества, в которой зависимость и уязвимость вытесняются как «слабость».
Реальная психическая работа подменяется магическим мышлением.
Если посмотреть на структуру токсичных тренингов, становится заметно их сходство с тем, что описывается как механизмы идеологического контроля:
контроль среды и информации,
разделение мира на «проснувшихся» и «спящих»,
сакрализация лидера,
подавление критики,
подмена сомнения виной.
Происходит контроль поведения,информации,мышления, эмоций.
Это эксплуатация уязвимости.

На практике участники часто сталкиваются с ростом тревоги и депрессии,чувством вины за «неудавшуюся трансформацию», зависимостью от тренера или группы,нарушением критического мышления,ретравматизацией.
Парадоксально, но вред нередко интерпретируется как «болезненный, но нужный рост» — классический механизм рационализации.
Здесь уместно вспомнить Б. В. Зейгарник, которая подчёркивала:
нарушение мышления и личности часто маскируется под активность и убеждённость.
Формальная целеустремлённость, аффективный накал и идеологическая жёсткость не являются признаками психического здоровья.
Напротив, они могут указывать на сужение критического поля,
утрату гибкости мышления, доминирование аффекта над рефлексией.
Подлинное развитие не уничтожает субъекта.
Оно не требует отказа от сомнений, границ и индивидуальности.
Тут же мы имеем дело не с ростом, а с психологическим насилием.

В конце 1970-х К. Андерс Эрикссон и Уильям Чейз провели эксперимент, ставший классическим для психологии памяти. Их испытуемым был студент, известный в литературе под инициалами S.F. В начале исследования его объём кратковременного запоминания ничем не отличался от нормы: он уверенно воспроизводил около 7 случайных цифр, что соответствует классическому «магическому числу» Миллера.

Затем началась длительная тренировка. На протяжении примерно двух лет S.F. регулярно выполнял задания на запоминание всё более длинных рядов случайных цифр, в сумме проведя около 200 часов практики. Постепенно его результаты выросли до поразительных величин — 70–80 цифр подряд, воспроизводимых без ошибок. На поверхностный взгляд это выглядело как радикальное расширение объёма памяти.

Однако ключевой момент эксперимента состоял в следующем. Когда исследователи заменили цифры на буквы, способность испытуемого мгновенно вернулась к исходному уровню — около 6–7 элементов. Никакого переноса «натренированной памяти» не произошло.

Анализ показал, что S.F. не увеличил вместимость рабочей памяти как таковой. Он выработал сложные смысловые стратегии кодирования: группировал цифры, связывал их с хорошо знакомыми числовыми структурами (датами, спортивными результатами, интервалами), превращая длинную последовательность в иерархию значимых блоков. Рабочая память оставалась узким входом, но через неё быстро подключались структуры долговременной памяти.

Эксперимент стал одним из самых сильных аргументов против идеи универсальной «тренировки памяти». Он показал, что память расширяется не как биологическая ёмкость, а как способ символической организации опыта. Когда меняется код — цифры на буквы, привычные структуры распадаются, и субъект вновь сталкивается с фундаментальным ограничением.

Спорт как классовый маркер

Спорт принято считать универсальным для всех:
«тело у всех одно, правила одни, победитель объективен».
Это одна из устойчивых иллюзий современности.
Выбор спорта никогда не случаен.
Он зависит не только, и не столько, от «характера» и не от «темперамента» или « предрасположенности» ,а от габитуса - усвоенного отношения к телу, времени, риску, боли и показу себя.

Выбор спорта определяется классовой принадлежностью и культурной легитимностью.

Народные ( то , что принято считать более социально низкими) классы.

Основная характеристика - они используют тело как инструмент, тело будет страдать и изнашиваться выполняя работу.

Футбол, бокс, борьба, хоккей, регби и тд.
Какие мы имеем черты?
⁃ Прямой физический контакт,
⁃ Допустимость боли и травмы,
⁃ Коллективность и подчинение индивидуального тела общей задаче,
⁃ Минимум эстетических требований.

Здесь тело мыслится как рабочее средство. Оно должно выдерживать нагрузку, терпеть, быть эффективным. Боль,травмы и ущерб либо сразу предполагаются, либо являются вполне допустимыми и частыми. Эти виды спорта хорошо ложатся на опыт физического труда и нестабильности. Тело это то, что можно израсходовать, оно подлежит износу, как инструмент. Жизнь «инструмента» как правило не будет долгой, карьера коротка, частота травм ставит крест на потраченном времени и спортивном будущем.

Например показателен футбол: он дешёв, доступен, коллективен и построен на бинарной логике «мы/они».
Он формирует сильную идентификацию без выхода в реальное действие — идеальную форму управляемого коллективного аффекта.

Доминирующие( элита) классы: тело как форма и статус.

Теннис, гольф, фехтование, верховая езда, парусный спорт, горные лыжи.
Предполагают
⁃ Дистанция и контроль,
⁃ Минимизацию грубого контакта,
⁃ Высокие требования к технике и стилю,
⁃ Дорогая инфраструктура и длительное обучение.

Здесь тело — не инструмент, а объект ухода и демонстрации. Важно не только что делается, но и КАК.
Эти виды спорта требуют времени, пространства, культурного капитала — и потому естественным образом исключают тех, у кого их нет.

Гольф или верховая езда — это не просто спорт, а форма социального узнавания - свои среди своих.

Средние классы - тело как проект

Бег, фитнес, йога, кроссфит, триатлон и тд.

Здесь тело становится индивидуальным проектом.
Оно должно быть
⁃ Здоровым,
⁃ Функциональным,
⁃ Самоконтролируемым,
⁃ Постоянно улучшаемым.

Это спорт без зрителей и без команды, но с цифрами, трекерами, результатами.
Он соответствует логике самоуправления, ответственности за себя, страха деградации и выпадения из нормы.

Профессиональный спорт кажется доказательством равных возможностей: «вышел из бедности — стал чемпионом».
Но доступ к тренерам, времени, восстановлению, питанию, медицинскому сопровождению распределён неравномерно.

То, что представляется естественным отбором, — это социальный отбор, замаскированный под биологию.

Начало⬆️⬆️⬆️
Футбольный болельщик (по Пьеру Бурдьё)
Футбольный болельщик — не побочный эффект спорта и не «простая страсть». В логике Бурдьё это форма участия, в которой телесная и аффективная энергия отделены от реального действия.

Болельщик — это тело, которое делегировало действие.

Он переживает риск, победу и поражение не напрямую, а через другое тело — тело игрока. Напряжение остаётся телесным, но ответственность и последствия исчезают. Это замещение делает участие интенсивным и безопасным одновременно.

Футбол разрешает агрессию, которую в других социальных пространствах необходимо подавлять: крик, ненависть, унижение противника, коллективное возбуждение. Но эта агрессия строго ограничена ритуалом матча. Она не подавляется — она канализируется и потому не становится политической или социальной силой.

Боление создаёт мощное чувство «мы», но это «мы» лишено субъектности. У него нет цели, кроме самой игры,нет решений, кроме эмоциональной реакции,нет истории, кроме череды матчей. Это коллектив без проекта и без памяти.

Когда влияние на труд, политику или будущее минимально, участие смещается в сферу аффекта. Человек присутствует в мире не через преобразование, а через идентификацию.

Футбол также производит иллюзию социальной справедливости. Победа кажется заслуженной, поражение — честным. Этот опыт переносится на реальность, приучая принимать неравенство как результат игры, а не как продукт структуры.
футбольный болельщик — это агент дисциплинированный через удовольствие.