В цифровом архиве «Прожито» опубликован фрагмент домашнего собрания Марианны Ребиндер. Это коллекция писем Ореста Веймара 1877–1882 годов. Веймар был создателем одной из первых ортопедических клиник Российской империи, одновременно состоял в дружеских отношениях и с участниками революционного движения, и с супругой будущего императора Александра III — Марией Федоровной.

Самые ранние из дошедших до нас писем Веймара описывают опыт его участия в русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Заведующий лазаретом, он был награжден орденами Российской империи, Болгарии и Румынии, получил дворянство и лично от Марии Федоровны — ее портрет, инкрустированный бриллиантами.

Через некоторое время после окончания войны, уже в Петербурге, по просьбе Николая Морозова он приобретает для революционеров из подпольного общества «Земля и воля» американский револьвер, из которого через год Александр Соловьев попытается застрелить Александра II. Об участии Веймара в покушении (пускай и невольном) вскоре стало известно полиции: он был приговорен к десяти годам каторги.

В ожидании приговора Веймар находился сначала в Доме предварительного содержания, а после в Петербургской (сегодня — Петропавловской) крепости. Именно оттуда он пишет письма родным: брату Эдуарду Веймару, в которых дистанционно руководит работой своей клиники, а также гражданской жене Веймара Виктории Ребиндер и пасынкам — Алексею и Александру. В этих письмах он не только поддерживает близких в трудную минуту, но и описывает условия своего содержания:

Сегодня я был в бане, что составило в моем однообразии некоторое развлечение. Наши думают поди, что я тут голодаю, но на всякий случай пишу обеда, который был: 1. Малороссийский борщ, 2. свежая осетрина, соус провансаль, 3. Сладкий пирог с вареньем; – разве худо? Кроме того у меня куплен швейцарский сыр, который я и уничтожаю с чаем. <…>
Я ни в чем не нуждаюсь. Отношение ко мне служащих выше всякой похвалы. Присяжные (наши няни) относятся ко мне как к родному; не знаю будет ли так дальше [26 апреля 1879 года].

Весной 1880 года Веймар был этапирован на Карийскую каторгу. Единственное, что занимало его мысли в дороге — вести от родных, которые во время прохождения по этапу могли доходить до него спустя несколько месяцев или даже через полгода. В пути он пишет им письма, в которых удивляется незнакомому прежде миру сибирской тайги и надеется, что на каторге ему все же разрешат вернуться к делу всей его жизни — врачеванию.

Вот я и опять еду, еду – до бесконечности. Пришлось ехать одному, так как товарищ мой по следованию заболел. Да, дорогие мои, такой тоски я уж давно не испытывал, какую приходится испытывать теперь. <…> После завтра буду в Нижнем–Удинске, а 21 февраля должен уже быть в Иркутске. Пребывание в нем, говорят, не очень заманчиво. <…> Чего, чего только ни пришлось видеть, Боже ты мой! Привелось даже увидеть на днях, как волк свинью в зубах тащил. Ха! Ха! Ха! И жалко и смешно <…> Вообще же, никому не посоветую ехать по сибирским дорогам без хорошего револьвера. Приходится слышать о происшествиях довольно серьезного свойства, очень мало заключающих в себе христианских чувств [9 февраля 1882 года. Лукашевский этап].

Домашнее собрание Марианны Ребиндер в цифровом архиве «Прожито»

День Октябрьской революции был наиболее значимой символической датой советского календаря. Однако граждане часто не обращали внимания на официальную риторику вокруг мероприятий. Для одних появление на демонстрации было простой формальностью, для других — публичным актом проявления лояльности, для третьих — пространством «освоения» праздника, придумывания новых традиций, не вписанных в официальный канон.

Сегодня в Блоге «Прожито» публикуем цитаты из дневников 1920–1990-х годов, посвященные празднику.

Завтра в 19.00 в Подписных изданиях пройдет презентация недавно вышедшей в Издательстве ЕУ СПб книги «Дневник: 1923–1928» Алисы Банк, многолетней сотрудницы Государственного Эрмитажа, заведующей сектором Византии и Ближнего Востока. Книгу представят преподаватель Школы искусств и культурного наследия ЕУ СПб Екатерина Ларионова вместе с историком и филологом Никитой Охотиным.

А мы в ходе презентации покажем, как с копиями этого дневника и других документов, которые его сопровождают, можно работать в Цифровом архиве «Прожито».

В советское время ведение личного дневника перестало быть привилегией образованных слоев общества — описывать себя и свою жизнь стали не только писатели, ученые или художники, но и полуграмотные крестьяне, школьники и солдаты. Известны дневники тысяч советских людей, которых в разных обстоятельствах то учили, то запрещали что-либо о себе записывать. Кто-то вел дневник с расчетом на публикацию, кто-то, чтобы сохранить память о себе для внуков и правнуков. Некоторые тщательно скрывали дневник и уничтожали его в какой-то момент, другие — давали читать его друзьям и близким. Дневники велись в тетрадях, блокнотах, на обоях, стенах и даже на одежде.

Для чего советские граждане обращались к ведению дневника, как они пробовали говорить себе правду и почему врали, как шифровали, прятали и переписывали дневники, расскажет директор центра «Прожито» Европейского университета в Санкт-Петербурге, историк Михаил Мельниченко.

Лекция состоится 13 ноября в 19.00 в Молодежном центре Эрмитажа.

Ссылка на регистрацию

«В пятницу Н. П. посоветовал мне вести дневник. С какой целью – этого не объяснил, но нужно было догадаться»

Так начинается первая запись в дневнике Алисы Банк, сделанная в октябре 1923 года. Будущая известная византинистка, руководительница отделения Ближнего и Среднего Востока и Византии в Эрмитаже в это время только поступила на факультет общественных наук Петроградского университета. Совет вести дневник ей дает историк Н. П. Анциферов, вероятно, лучше всего известный многим сейчас по книге «Душа Петербурга». Попробовать догадаться, с какой целью, можно: благодаря совету Анциферова, перед нами теперь чрезвычайно ценный документ университетской среды Петрограда-Ленинграда 1920-х годов.

В дневнике Алиса Банк пишет об академической жизни, об изменениях в программе и «изгнании» старых академических курсов, об университетских чистках.

Книга дневников Алисы Банк совсем недавно вышла в Издательстве Европейского университета. Мы же публикуем в архиве «Прожито» цифровые копии рукописи дневника и другие материалы из домашнего собрания Екатерины Ларионовой: фотографии членов семьи Банк, черновики писем Алисы Банк близким, фрагмент переписки с уже упомянутым выше Анциферовым [на фото см. письмо Анциферова, написанное, предположительно, осенью 1929 года] и прочие документы, отложившиеся в тетради с дневником и вокруг нее.

Публикации об Алисе Банк и ее дневнике в блоге «Прожито»:

• о повседневности в дневнике Банк
• о перестановках и чистках в Петроградском университете
• о размышлениях Алисы Банк относительно места женщины в науке
• о работе публикаторов дневника над расшифровкой имен действующих лиц дневника

Домашнее собрание Екатерины Ларионовой в Цифровом Архиве «Прожито»

В Цифровом архиве «Прожито» опубликована машинописная запись стихотворения неизвестного автора. Из подписи следует, что оно, вероятно, приписывалось Роберту Рождественскому. Насколько нам удалось понять, такого текста в общеизвестном корпусе стихов поэта нет (и вряд ли мог быть).

Любопытно, что эта подпись может означать. Столкнулся ли создатель документа с литературной мистификацией? Или же перед нами пародия? Была ли вообще распространена практика приписывания любительских стихов знаменитым советским поэтам? Говорит ли этот документ нам что-нибудь о популярной литературной культуре в позднем СССР? Или это вообще случайная пометка? Если у вас есть идеи и гипотезы, напишите о них в комментариях.

В цифровом архиве «Прожито» опубликованы дневники Виктории Фениной, которые она вела в 1993–1995, а также в 2001–2002 годах.

В ранних записях саратовской школьницы – многочисленные следы популярной культуры первых лет истории новой России: «Пока все дома» и «Клип-антракт», история Хосе Игнасио и Лауры и многое другое. Но чаще речь идет о передаче на радио «Маяк» – «Панораме» Людмилы Семиной. Именно там регулярно звучали песни кумира Фениной – Юлиана.

Пока приходится развлекаться «Маяком», а точнее панорамами Людмилы Семиной. Я её так полюбила, ее голос прямо-таки согревает меня. А вчера аж две панорамы было: утренняя и вечерняя. И 4 песни Юлиана! Людочка его, видно, тоже очень любит и потому любит включать его в середине и под конец панорамы. А я его сейчас зову Золотой Голос Королевства. Эту фразу я в «Анжелике» вычитала, еще давно. А голос у Юлиана действительно Золотой! [Запись от 5 декабря 1994 года].

Летом 1995 года Виктория пишет эпилог к дневнику и в нем подводит итоги двухлетнего периода. Сожаление о потраченном времени за «никому не нужным» занятием смешалось с разочарованием Юлианом, который все больше стал походить на других артистов. Автор обещает вырвать часть дневника и сжечь всё (кроме одной тетради). Но, к счастью для нас и для историков постсоветской повседневности, обошлось без этого.

Домашнее собрание Виктории Фениной в цифровом архиве «Прожито»

А вот анонс встречи с владелицей собрания, о котором мы писали в предыдущем посте.

23 ноября в Библиотеке книжной графики в рамках открытой лаборатории по исследованию эго-документов «Прожито/Нарисовано» художница Галина Якимович расскажет о документах своей бабушки Галины Максимовой (1885–1965), в особенности о дневнике, который она вела с детских лет.

Для участия в мероприятии зарегистрируйтесь на Timepad

В домашнем собрании семьи Челноковых размещены воспоминания Евгении Славинской (Язвинской) [ознакомиться с текстом можно также в Корпусе «Прожито»].

Текст описывает события с 1910-х по 1970-е годы. Детство, проведенное в Тифлисе, переезд в Ленинград и неудачное замужество с нэпманом, новые и новые семейные перипетии и утраты, жизнь в разных городах СССР, блокада и эвакуация, завод как убежище от житейских невзгод и в конечном счете клиника неврозов – во многом благодаря своеобразному стилю автора, повествование по-настоящему остросюжетное и, на наш взгляд, настоятельно требующее экранизации. Вместе с тем глубоко трагическое, как истории многих людей, проживших значительную часть XX века.

Время шло мучительно долго, не радостью встречала я день. Даже ребенок меня не радовал. Я стала безразличной ко всему, ничем не интересовалась, двигалась как автомат... и я слегла, умирала! Врачи констатировали нервное заболевание и рекоммендовали немедленно переменить климат.
Помню, как муж стоял на коленях у моего изголовья и плакал...
Он говорил, что не смеет явиться причиной моей смерти и спросил меня – хочу ли я уехать, скоро пройдет мимо нашей станции поезд. «Да! Сейчас!» ответила я.
Не знаю, откуда взялись силы, я встала, одела ребенка, уложила вещи и мы пошли к поезду, молча он нес ребенка.
Единственную фразу сказал на прощание: «Уходишь навсегда?»
«Да!»

Домашнее собрание семьи Челноковых в Цифровом архиве «Прожито»