По случаю прощеного воскресенья пишу личный текст ✨

Когда я думаю о том, что мешает нашему (всех людей) умиротворению и радости, то мне приходит образ огромного тяжеленного груза боли, которую каждый носит в себе и часто запирает ее так глубоко, что даже не помнит. Тут всё: первые переживания детства, ссоры, обиды. Накопитель боли работает как магнит. И наверное к середине жизни это может напоминать разочарование в себе, людях и жизни в целом.

Но парадокс в том, что если:

• замечать свою боль,
• просить прощения даже вопреки логике
и непреодолимому ощущению собственной правоты, жалости к себе и других лиц гордыни,

То боль начинает растворяться, уходить. Это и правда ощущается, как невероятное душевное облегчение.

Это одновременно очень просто и невероятно сложно: Прости меня пожалуйста за всё. Мне очень жаль, что всё так вышло. Я горюю. Прости меня за наши разговоры. Я прощаю тебя. Бог простит.

Даже если просить прощения мысленно.

Даже если тот, кому пишем, не ответит или ответит что-то странное.

Я считаю, что просить прощения, как и прощать — это великая сила сердца. И даже так: это призвание сердца. И если его не нагружать этой задачей, оно заржавеет. Ноги нужны чтобы ходить, а сердце, чтобы прощать.

И я делаю это, Господи, через слезы, через сильнейшее сопротивление, так огромна моя гордыня. Не в прощеное воскресенье, а во все остальные дни.

Но возможно сегодня хороший день для какого-то первого шага, о котором каждый из нас точно знает.

Иногда мне грустно от того, как часто я прошу прощения и как редко кто-то мне пишет что-то подобное первым. Но я не могу по-другому. А оказывается, это не «что я унижаться что ли буду», а запуск сердечной мышцы.

Ps: в прошлом году тоже написала в этот день пост о силе прощения.

Наконец-то действительно интересные репортажи

Судя по лайкам, вам лишь бы хихикать, а не на путь снега в городе смотреть 😉

Ладно, серьезный вопрос хочу задать, пока вы не на работе — поделитесь, пожалуйста, что для вас Прошуттерия?

Сегодня солнце светит особенно ярко и впервые за последние два месяца можно легально прищуриться.

Поэтому поделюсь тем, что такое Прошуттерия лично для меня.

Во-первых, это — очаг. Очаг, вокруг которого собираются мои близкие, друзья, сотрудники, партнёры и гости — те, кто разделяет схожие ценности и любовь к повседневности, к продукту, с которым мы работаем. Прошуттерия, конечно же, совсем не про Италию и не про Вителло тоннато с пармезаном. Это — лишь инструмент (пусть и невероятно высокого качества!), некая призма, через которую мы подсвечиваем то, что нам кажется важным. Это — тёплый огонь, который можно передавать другим — не сгорая. Огонь, который позволяет греться самому, греть других и светить в темноте.

Прошуттерия — это доброе, честно проявленное усилие. По-доброму проявленная агрессия. Агрессия не как что-то уничтожающее, а как то, что, вопреки распаду, энтропии, краху здравого смысла, помогает строить безопасную рамку и пространство, в котором этот смысл можно утверждать. Это — созидательная агрессия: она не про то, что мы «просто работаем» и измеряем бизнес показателями, а про то, что мы готовы прикладывать огромное количество усилий, чтобы круг этого огня расширялся и качество того, что мы делаем, становилось всё выше.

Ещё Прошуттерия — это ритм. Мне, как тревожному человеку, довольно тяжело даётся работать и вообще что-либо делать, если это не встроено в структуру моей повседневности. Так вот, Прошуттерия, по сути, существует за счёт принципа «живи одним днём» — того самого, о котором я писал недавно и который структурирует мой день, мою неделю, месяц, год.

Мы приходим каждый день на работу. Каждый день смотрим остатки, каждый день моем посуду. Каждую неделю общаемся с управляющими. Каждый месяц смотрим финансовый отчёт. Регулярно отрабатываем новые позиции в меню и перепроверяем, не устарели ли прежние. Каждый день пробуем заготовки. И этот ритм — наш внутренний метроном, который позволяет всю остальную красивую жизненную мелодию играть без рваных разрывов и лишних тревог.

Прошуттерия для меня — это метроном качественной жизни и камертон здравого смысла и верности самому себе.

Если без шуток, то есть красивые иностранные слова, а есть тупорылые. И живой русский язык, на котором говорят живые люди в России, и сам вполне может разобраться, что ему подходит, а что — нет.

Каппинг
Синк
Коммитмент
Эндаумент
Мерчендайзер
Коливинг
Это примеры крайне неудачных слов, над которыми подшучивают даже те, кто их использует.

Но вот слова вроде
Токсик
Вайб
Кринж
Су-вид
А уж тем более обозначения иностранных терминов или уникальных предметов — это вообще вау. Наш родной язык и наше предметное поле от этого становится больше.

Слово «капучино», например, — это супер, это уже часть русского языка (что уж говорить про то, что капучино делают лучше в России, чем на его родине). А вот слово «айсинг» — это blue water (Блевота 😉)

мне кажется, что надо отличать два явления:
Естественные заимствования и технофашизм.

Естественные заимствования проникают в нашу культуру незаметно и мягко, расширяют наш мир и мы становимся богаче. А вот технофашистские заимствования — это когда айтишный мидл-менеджмент наберется англоязычных словечек на топ-синках и потом начинает их везде пихать куда ни попадя зато громче всех

А ещё мы наконец-то во всех Прошуттериях сделали небольшие порции наших деликатесов

Раньше любое мясо или сыр мы отдавали по 100 грамм, ну в крайнем случае по 50 — у нас не хватало в момент серьезного сервиса и посадки сил и рук поваров для того, чтобы бережно обходиться с продуктом, нарезая кучу разных нарезок подряд. Вы только представьте, что такое взять мортаделлу, отрезать 30 грамм, потом взять сразу прошутто крудо 30 грамм, потом салями Милано (не перепутать с тартуфо) тоже отрезать 30 грамм. И это было фиктивное, но важное ограничение, которое позволяло отдавать все остальное вовремя и не умирать. А если и тянуться за мортаделлой, то сразу — по делу.

Но сейчас мы стали гораздо увереннее с точки зрения кухни и производства в целом. На кухнях работают профессионалы и все станции укомплектованы наконец больше и качественнее, чем когда-либо.

И вот теперь у нас появились силы все нарезать и ничего при этом не рушить.

Вот я только что пришел после кино в московскую лакомку, заказал себе негрони и пару нарезок — чисто как антипасти, обошлось все не так дорого, а я наелся едой богов и чуть напился

В планах завтра прийти съесть лимонную пасту, а к ней заказать себе мортаделлу и салями

Автор Дневника — человек слова

Учась на философском факультете, я несколько раз пытался прочесть и — главное — понять Канта. Результативных попыток было чуть меньше одной.

Так вот, что вы мне скажете на то, что я философию Канта больше начинаю понимать не когда я читаю его работы, а когда я ем эту лимонную пасту?

Можно не понять ни одну из работ Канта и даже не пытаться прорваться сквозь лекцию по его философии, но что такое Категорически Возвышенное — можно понять и через этот шедевр

Одна из главных фишек Прошуттерии — это то, что мы никогда не воспринимаем наши проекты как законченные.

По сути, все локации, которые мы делали для Прошуттерий, — это абсолютно не те помещения, которые были изначально. Даже не те, которые были год назад.

Каждый месяц, да что там говорить, каждую неделю команда работает над тем, чтобы улучшить пространство, в которое к нам приходят гости.

На примере этой фотографии, это — новая зона в Прошуттерии на Петроградке, там раньше стояли неуклюжие барные стулья и барная стойка, а сейчас, за счёт гениального решения нашего арт-директора Марианны, мы получили, по сути, отдельную комнату внутри зала и абсолютно новую канву ресторана — за счёт того, что просто однажды убрали лишнее и точечно украсили то, что казалось сухим и не особо живым.

И таких действий — тысячи, на меня постоянно ворчат инвесторы, что я по чуть-чуть, но трачу деньги на улучшения. Но один из принципов Прошуттерии — это каждый день делать что-то на чуть-чуть, но лучше: процессы, вкусы, сервис, самих себя — и никогда не сдаваться.

Never give up
Never give in

На новой полке временно стоит прекрасная энциклопедия Бокюза, которую нам дала почитать прекрасная Елена Архангельская. Мы читаем эту книгу и тоже становимся лучше

Как русофилы-пуристы боролись с «чужими словами»

Уже в XVIII–XIX столетиях в России спорили о том, нужно ли «очищать» язык от иностранных слов и чем их заменять. Особенно активны были сторонники языкового пуризма, близкие к славянофильской традиции.

Так, адмирал и публицист Александр Шишков резко выступал против чрезмерного влияния французского языка и предлагал заменять заимствования словами славянского происхождения. В речах и трудах он приводил конкретные примеры — обличал тех, кто «безобразят язык свой введением иностранных слов»: «моральный», «эстетический», «эпоха», «сцена», «гармония», «акция», «энтузиязм», «катастрофа».

Предлагал заменить «влияние» на «наитствование», «пищу» называть «брашно», «библиотеку» — «книгохранительницей». Слова же «развитие», «утонченный», «сосредоточить», «трогательно», «занимательно» считал калькой с французского и призывал немедленно отказаться от них.

Одним из самых нелюбимых слов Шишкова оказался «вкус». Адмирал посвятил ему целых шесть страниц знаменитого «Рассуждении о старом и новом слоге». В частности, сетовал: «Каким образом можно себе представить, чтоб вкус, то есть чувство языка или рта нашего, пребывало в музыке, или в платье, или в какой иной вещи?».

Хоть Шишкова часто критиковали и высмеивали, были у него и преданные поклонники. Так, юный почитатель адмирала, офицер Кикин, прочтя его «Рассуждение», восторженно написал на книге: «Мое Евангелие». Правда, по-французски.

А потом заложил камень для модной петербургской пытошной, в которой и поныне страдают школьники-музыканты — Кикины палаты 🤣