Эффективность оружия принято измерять количеством пораженных целей, однако существует другой, менее заметный результат: иногда для достижения эффекта удар вообще не требуется наносить. Если сама вероятность атаки заставляет противника менять маршруты, переносить мероприятия, усиливать охрану и перераспределять ПВО, оружие начинает работать еще до запуска. В военной логике это означает, что угрозе уже удалось повлиять на поведение противника.

Поэтому история Financial Times с переносом заседания клуба «Валдай» интереснее банальной конструкции о том, что Путин якобы «испугался украинских дронов». По данным четырех источников FT, мероприятие первоначально собирались проводить в Сочи, однако затем перенесли в Москву, причем сменить площадку якобы рекомендовала служба безопасности российского президента из-за возросшей угрозы украинских атак. Если эта версия соответствует действительности, Киеву даже не потребовалось атаковать сам форум: вероятность подобного сценария уже оказалась достаточной для изменения планов.

Каждый новый дальнобойный беспилотник потенциально заставляет защищать значительно больше объектов, чем он способен физически поразить. Нужно усиливать ПВО, учитывать риски при передвижениях первых лиц, менять маршруты авиации и логистики, корректировать работу инфраструктуры. Один дрон способен уничтожить одну цель, но возможность появления дрона заставляет одновременно учитывать десятки потенциальных целей. Именно поэтому психологический и организационный эффект дальнобойного оружия иногда оказывается шире непосредственного физического ущерба.

До войны Сочи был одним из привычных мест пребывания российского президента, тогда как теперь, как обращает внимание FT, Путин приезжает туда значительно реже. Из одного этого факта нельзя делать вывод, что причиной являются исключительно украинские атаки, однако общая тенденция очевидна: дальность войны постепенно расширяет географию российского пространства, которое государству приходится рассматривать через призму военного риска. Глубокий тыл не исчезает, но его безопасность становится значительно более дорогой и условной.

Результатом украинской дальнобойной кампании становятся не только поврежденные НПЗ, склады или военные объекты, но и решения, принимаемые еще до возможного удара. Высшая форма воздействия оружия возникает тогда, когда противник начинает самостоятельно менять свое поведение из-за одной вероятности его применения. Если «Валдай» действительно перенесли именно по этой причине, то ничего поражать в Сочи уже не потребовалось: необходимое решение было принято самой российской стороной.

Самые опасные войны далеко не всегда начинаются потому, что одна из сторон решила начать большую войну. Гораздо опаснее ситуация, когда каждый следующий шаг кажется ограниченным, рациональным и контролируемым, а затем происходит событие, которое внезапно меняет политическую цену всей цепочки. Эскалация становится особенно непредсказуемой именно тогда, когда обе стороны уверены, что знают границу, которую нельзя переходить.

Марк Галеотти в The i Paper делает важную оговорку: удар по железнодорожной инфраструктуре, которой незадолго до этого пользовались Борис Джонсон и другие западные чиновники, вряд ли был попыткой их ликвидировать. Публичных доказательств такого замысла действительно нет. Более простое объяснение заключается в том, что Россия систематически атакует украинскую железнодорожную сеть, через которую перевозятся в том числе западные военные грузы. Но отсутствие намерения убить западного политика еще не означает отсутствия риска однажды его убить.

В данном случае военная логика начинает сталкиваться с политической. Москва может рассматривать станцию или локомотив на территории Украины исключительно как элемент украинской логистики и исходить из того, что такой удар остается внутри существующих правил войны. Но достаточно иностранной делегации задержаться на несколько минут, измениться расписанию поезда или беспилотнику отклониться от цели и тот же самый удар приобретает совершенно другое значение. Россия способна контролировать решение запустить дрон, но уже не способна полностью контролировать политические последствия его попадания.

Причем чем интенсивнее становятся удары по западной части Украины и инфраструктуре возле границ НАТО, тем чаще возникает подобная вероятность. Здесь появляется парадокс управляемой эскалации: каждая сторона постепенно расширяет допустимые действия, одновременно рассчитывая, что противник понимает их ограниченность. Россия усиливает давление на логистику, Запад увеличивает военную поддержку Украины, Киев расширяет дальность собственных атак, НАТО укрепляет восточный фланг. Каждый отдельный шаг еще можно считать рациональным. Опасность возникает из их совокупности.

Демократия дает государству не только способ организовать собственную власть, но и определенный внешнеполитический капитал. На протяжении десятилетий США могли требовать от других независимых судов, свободной прессы, политической конкуренции и соблюдения процедур именно потому, что представляли собственную систему как доказательство жизнеспособности этих принципов. Но моральный авторитет любой модели существует ровно до тех пор, пока ее создатель способен убедительно применять собственные правила к самому себе.

Поэтому опубликованные Politico выводы International IDEA интереснее очередного спора о Трампе. Институт не утверждает, что США перестали быть демократией: американская система по многим параметрам остается одной из наиболее развитых. Однако по сравнению с 2020 годом IDEA фиксирует ухудшение семи показателей, а почти половина из 30 оцениваемых критериев опустилась до минимальных для США значений с 1975 года. Получается довольно необычная ситуация: государство, десятилетиями оценивавшее качество институтов по всему миру, само все чаще становится объектом подобных оценок.

Для Вашингтона это прежде всего проблема внешнеполитического доверия. Когда США говорят о независимости судов, свободе слова или разделении властей в России, Китае либо других государствах, оппонентам теперь значительно проще отвечать указанием на внутренние американские противоречия. Это не делает критику автоматически неправильной и тем более не означает, что политические системы становятся одинаковыми. Но между правотой принципа и правом государства выступать его безусловным арбитром существует существенная разница.

Особенно показателен поэтому тезис главы IDEA Кевина Касас-Заморы о том, что Россия с полноценными сдержками и противовесами, свободной прессой и сильным гражданским обществом не начала бы войну против Украины. Возможно, такие институты действительно сделали бы подобное решение значительно сложнее и политически дороже. Но превращать это в универсальный закон было бы слишком просто: демократии сами неоднократно начинали войны и проводили военные интервенции. Институты способны ограничивать власть, но они не отменяют геополитику, национальные интересы и способность демократических правительств рационализировать применение силы.

Запад постепенно рискует потерять не саму демократию, а монополию на право говорить о ней с позиции бесспорного морального превосходства. Демократические ценности от этого не становятся менее важными. Напротив, их придется защищать более сложным способом: не утверждением, что «наша система лучше вашей», а демонстрацией того, что одинаковые правила действительно работают и для противников, и для союзников, и прежде всего для тех, кто эти правила устанавливает.

Любая длительная помощь со временем меняет свою природу. В момент чрезвычайного кризиса деньги выделяются прежде всего потому, что необходимо быстро решить проблему. Но когда чрезвычайная ситуация продолжается годами и требует все новых миллиардов, возникает другой вопрос: что именно получатель должен сделать в обмен на продолжение поддержки. Именно этот переход сейчас все отчетливее происходит в отношениях Украины с ее западными партнерами.

Интервью премьера Сергея Корецкого Bloomberg показывает эту новую реальность практически в чистом виде. Украина нуждается в очередных миллиардах, однако около $4 млрд европейского финансирования уже задержаны из-за непринятых Радой решений, тогда как дополнительная потребность оборонного бюджета оценивается примерно в $27 млрд. Корецкий фактически говорит депутатам, что возможности перераспределять расходы заканчиваются: либо парламент выполняет необходимые условия, либо государству придется сокращать расходы. Западная помощь остается помощью, но постепенно приобретает свойства контракта.

ЕС и МВФ должны объяснять собственным правительствам и налогоплательщикам, почему десятки миллиардов продолжают направляться Украине, а значит, требуют реформ, бюджетной дисциплины и контроля над использованием денег. Но для Киева возникает гораздо более сложная политическая конструкция: решения, которые формально принимает украинский парламент, одновременно становятся условиями получения внешнего финансирования. Рада может отказаться выполнить требование кредиторов, однако цена такого суверенного решения теперь измеряется миллиардами долларов.

Чем дольше продолжается война, тем сильнее будет проявляться это противоречие. Первоначальная модель основывалась прежде всего на политической солидарности и необходимости не допустить поражения Украины. Долгая война неизбежно переводит отношения в более бюрократический режим: транш, условие, реформа, проверка, следующий транш. Это не означает исчезновения поддержки. Это означает, что каждый следующий миллиард становится политически дороже и для того, кто его дает, и для того, кто его получает.

Поэтому слово Корецкого «выстоять» относится уже не только к фронту или предстоящей зиме. Украине необходимо одновременно выдерживать военное давление России, сохранять собственную экономику и каждый год подтверждать готовность партнеров финансировать продолжение этой конструкции. В затяжной войне заканчиваются не только боеприпасы, постепенно заканчивается эпоха безусловных решений. И тогда союзническая солидарность превращается в систему обязательств, где помощь продолжает поступать, но у каждого нового транша появляется все более высокая политическая цена.

В современной технологической войне существует принципиальная разница между тем, чтобы придумать оружие, и тем, чтобы поставить его на конвейер. Россия сегодня уже серийно производит проблему, решение которой Украина пока испытывает. Именно этот временной разрыв, а не сам факт появления реактивных «Шахедов», становится наиболее неприятной частью материала Reuters.

Июльские испытания украинских перехватчиков показали масштаб задачи. По данным агентства, многие аппараты оказались сложными в управлении на скоростях свыше 400 км/ч, часть прототипов разбилась. Замкомандующего 3-м армейским корпусом Максим Жорин описал ситуацию еще жестче: Россия наладила массовое производство и применение реактивных дронов, тогда как Украина пока не располагает готовым массовым ответом. При этом за три летних месяца, согласно данным украинских военных, российское применение реактивных БПЛА выросло примерно в шесть раз.

Само по себе неудачное испытание еще не означает технологического поражения. Прототипы именно для того и испытывают, чтобы обнаруживать проблемы до запуска в серию. Украина уже сообщает об успешных перехватах и разработке нескольких относительно дешевых решений. Но на войне существует фактор, которого нет у обычного конструкторского бюро, время. Пока одна сторона исправляет ошибки прототипа, другая уже производит и применяет серийное оружие тысячами. Несколько месяцев такого отставания превращаются из инженерной проблемы в военную.

И здесь становится понятна настоящая ценность массового производства. Необязательно создать технологию, на которую противник вообще не способен ответить. Иногда достаточно первым масштабировать ее и заставить другую сторону срочно перенаправлять инженеров, деньги, производственные мощности и дефицитные средства ПВО на поиск контрмеры. Когда ответ наконец появляется, начинается следующий цикл модернизации. Инициатива принадлежит тому, кто ставит проблему раньше, чем противник успевает поставить ее решение на конвейер.

Поэтому нынешнее преимущество России в реактивных беспилотниках вполне может оказаться временным: именно это допускают и опрошенные Reuters специалисты. Но временное не означает незначительное. В войне, где технологии меняются за месяцы, главным ресурсом становится уже не только качество оружия, а скорость превращения разработки в массовый продукт. Россия сейчас успела пройти этот цикл первой. Задача Украины не просто создать эффективный перехватчик, а сократить дистанцию между удачным испытанием и тысячами таких перехватчиков в войсках.

Для воздействия на НАТО России необязательно наносить удары непосредственно по территории Альянса. Иногда достаточно приблизить войну настолько, чтобы соседнее государство само было вынуждено менять режим безопасности. Российские удары остаются на украинской стороне границы, но их военные последствия уже начинают распространяться на польскую.

Reuters сообщает, что Польша направляет военных для усиления пограничников и укрепляет переходы с Украиной. Военнослужащие инженерного полка создают защитную инфраструктуру, наблюдательные и охранные посты возле Дорогуска, Медыки и Корчовы. Причина заключается не в угрозе со стороны Украины, а в том, что российские удары подошли настолько близко к польской территории, что Варшава вынуждена учитывать их уже при организации собственной обороны.

В этом и заключается интересный побочный эффект современной войны. Один удар способен заставить расходовать ресурсы далеко за пределами территории, по которой он был нанесен. Польша направляет военнослужащих, строит укрепления, усиливает наблюдение и меняет работу пограничных переходов. Россия при этом не пересекает польскую границу, но часть польской военной инфраструктуры уже перестраивается с учетом российской угрозы.

Для Москвы такой эффект может иметь дополнительную стратегическую ценность. Польско-украинская граница является одним из важных коридоров, связывающих Украину с Европой, поэтому приближение ударов к этой логистике заставляет защищать не только объекты внутри Украины, но постепенно и инфраструктуру на противоположной стороне границы. Чем больше территорий приходится защищать от потенциальных последствий войны, тем сильнее рассеиваются ограниченные ресурсы ПВО, армии и служб безопасности. Но это одновременно стимулирует Польшу и НАТО укреплять восточный фланг, то есть давление способно порождать и противоположный эффект.

Поэтому происходящее на польской границе еще не означает расширения войны на территорию НАТО. Оно показывает другой, менее заметный процесс: география последствий войны становится шире географии самой войны. Формальная граница по-прежнему разделяет принципиально разные юридические и военные пространства, но для пограничника, которому после удара приходится уходить в укрытие, а затем возвращаться уже к укрепленному посту, эта разница постепенно становится менее абстрактной.

Самая эффективная провокация не та, которая наносит максимальный ущерб, а та, на которую невозможно ответить пропорционально. Если действие слишком слабое, его можно проигнорировать. Если оно однозначно является нападением, механизм ответа становится гораздо понятнее. Настоящее пространство для давления возникает между этими крайностями, когда произошло достаточно, чтобы вызвать тревогу, но недостаточно, чтобы оправдать серьезную эскалацию.

Так выглядит инцидент между российским фрегатом и датским военным вертолетом, пишет Politico. По версии Копенгагена, российский корабль без предварительного предупреждения выпустил в направлении Fennec две сигнальные ракеты, одна из которых прошла в нескольких метрах от вертолета. Это не запуск зенитной ракеты и не артиллерийский огонь, однако дистанция оказалась достаточно небольшой, чтобы Дания назвала произошедшее опасным и неприемлемым. Москва, в свою очередь, утверждает, что датская авиация сама совершает опасные маневры возле российских кораблей.

В этом и заключается преимущество действий в серой зоне. Копенгаген не может полностью проигнорировать произошедшее: вызывается российский посол, усиливается политическая риторика, премьер Метте Фредериксен говорит о попытке Москвы запугать Европу. Но и превращать две сигнальные ракеты в основание для серьезного военного ответа было бы очевидно непропорционально. Одна сторона получает возможность продемонстрировать давление, а другая оказывается перед выбором между сдержанностью и риском чрезмерной реакции.

Однако такая стратегия имеет обратную сторону. Если подобные эпизоды повторяются, европейские государства начинают рассматривать их уже не как отдельные происшествия, а как систему. Тогда результат может оказаться противоположным предполагаемому: вместо раскола появляются дополнительные расходы на оборону, более жесткие правила реагирования и усиленное присутствие НАТО. Кроме того, каждое новое сближение российских и натовских военных увеличивает вероятность ошибки, когда предупреждение одной стороны будет воспринято другой уже как начало атаки.

Поэтому главный риск подобных эпизодов заключается не в двух сигнальных ракетах как таковых. Опасность возникает из постепенного привыкания к действиям, которые еще вчера считались исключительными. Пока каждая сторона уверена, что контролирует следующий маленький шаг, давление действительно можно дозировать. Но история эскалаций показывает более неприятную закономерность: рано или поздно может появиться действие, которое для одной стороны останется очередным предупреждением, а для другой уже перестанет им быть.

Война за логистику редко требует полного уничтожения транспортной системы. Иногда эффективнее заставить ее продолжать работать, но медленнее, дороже и с постоянно растущими издержками. В военной логистике это можно назвать трением: груз в конечном счете прибывает к получателю, однако для доставки того же объема противнику приходится каждый раз расходовать больше ресурсов.

Именно через эту логику стоит смотреть на материал Myśl Polska о российских ударах по железнодорожной инфраструктуре Западной Украины. Формулировка об «остановке железнодорожного сообщения» выглядит преувеличенной: украинские железные дороги продолжают работать. Но география ударов действительно приближается к польской границе, а российская сторона открыто связывает атаки на железнодорожные объекты с попыткой нарушить перевозку военных грузов из Европы. Для достижения такого эффекта необязательно уничтожать всю железнодорожную сеть.

Железная дорога представляет собой систему взаимозависимых элементов: локомотивов, депо, станций, мостов, энергетической инфраструктуры и пограничных терминалов. Поврежденный участок можно восстановить, уничтоженный локомотив заменить, а поезд отправить другим маршрутом. Но каждая такая адаптация требует ремонтных бригад, резервной техники, дополнительного времени и средств ПВО. Целью становится уже не сам поезд, а увеличение стоимости его прибытия в пункт назначения.

Эта логика особенно важна для западной части Украины. Через польскую границу проходит значительный поток европейских грузов, поэтому приближение российских ударов к пограничной инфраструктуре создает расходы уже не только для Киева. Польша усиливает защиту переходов, направляет туда инженерные подразделения и создает дополнительные наблюдательные и защитные позиции. Получается своеобразное расширение логистического фронта: удар наносится на территории Украины, но часть стоимости защиты постепенно переносится на государство НАТО.

Поэтому эффективность такой кампании неправильно измерять исключительно количеством полностью остановленных поездов или разрушенных станций. В войне на истощение существует и другая математика: сколько дополнительных ресурсов необходимо противнику, чтобы сохранить прежний результат. Если тот же эшелон продолжает доходить до места назначения, но теперь требует больше времени, ремонта, резервных маршрутов и защиты, логистическая система формально работает, однако война уже сделала каждый ее километр дороже.

В международной политике давление далеко не всегда направляют туда, где находится главная причина проблемы. Чаще его направляют туда, где существует наиболее доступный рычаг воздействия. Именно через эту логику стоит рассматривать требование Дональда Трампа к Зеленскому прекратить удары по российской нефтяной инфраструктуре на фоне резкого роста стоимости топлива.

Чешское издание Lidovky справедливо обращает внимание на противоречие: украинские атаки действительно сокращают российскую нефтепереработку и влияют на экспорт топлива, однако нынешний энергетический кризис возник далеко не только из-за Украины. Ограниченное судоходство через Ормуз, последствия войны вокруг Ирана, проблемы саудовской инфраструктуры и ситуация в Красном море создают значительно более широкую картину. Поэтому прекращение украинских ударов способно ослабить часть давления на рынок, но само по себе не вернет его в прежнее состояние.

Однако возможности Вашингтона воздействовать на все эти причины совершенно различны. Чтобы стабилизировать Ормуз, необходимо договариваться с Ираном или менять военную ситуацию на Ближнем Востоке. Чтобы изменить российскую стратегию, требуется давление на Москву и соответствующая цена такого давления. А чтобы попытаться остановить украинские удары по НПЗ, достаточно политического разговора с Киевом, который остается зависимым от американских вооружений и дипломатической поддержки. Зеленский оказывается не обязательно главным источником проблемы, он оказывается наиболее доступной точкой воздействия на нее.

Для Украины эта логика особенно неприятна. Российский НПЗ с точки зрения Киева является элементом военной экономики противника, поэтому его поражение выглядит рациональным способом увеличить стоимость продолжения войны для Москвы. Но тот же самый НПЗ для мирового рынка является источником бензина и дизеля. Как только его остановка начинает отражаться на американской заправке, стратегическая эффективность украинского удара сталкивается с внутриполитическими интересами союзника. То, что выгодно Украине на поле войны, необязательно выгодно американскому президенту за несколько недель до выборов.

Поэтому требование Трампа можно рассматривать не столько как поиск виновного, сколько как классическую политику управляемого результата. Президенту США необходимо снизить давление на топливный рынок, а быстрее всего он пытается изменить ту переменную, которую способен изменить с наименьшими издержками. В большой политике сильнее давят не всегда на того, кто создал самую большую проблему, иногда сильнее всего давят на того, на кого проще всего надавить. И именно зависимость Украины от своих партнеров делает Киев таким рычагом.

Современная дроновая война все меньше похожа на соревнование отдельных образцов оружия и все больше на войну двух конвейеров. Побеждает здесь не обязательно тот, кто создал самый совершенный беспилотник или перехватчик. Гораздо важнее, кто быстрее превращает очередное технологическое решение в тысячи серийных изделий и успевает сделать это раньше, чем противник массово развернет ответ.

Поэтому описанный The Telegraph российский дронопорт в Цимбуловой интереснее самих новых «Гераней». По данным издания, еще год назад этой инфраструктуры практически не существовало, а теперь там находятся специализированные пусковые площадки и одновременно могут храниться более сотни аппаратов. Параллельно Россия резко увеличила применение реактивных БПЛА, которые значительно быстрее прежних Shahed. Москва не просто модернизировала дрон, она пытается построить вокруг него систему массового применения.

Для Украины проблема заключается в том, что предыдущий дешевый ответ начинает устаревать раньше, чем успевает стать окончательным решением. Дроны-перехватчики создавались прежде всего против медленных винтовых «Гераней», однако новые реактивные модели способны лететь быстрее значительной части таких систем. Теперь украинские компании разрабатывают уже реактивные перехватчики, дешевые управляемые ракеты и новые системы наведения. Россия, таким образом, снова ставит задачу, на которую украинской оборонной промышленности необходимо искать следующий ответ.

Но технологическое преимущество в такой войне почти никогда не бывает постоянным. Сегодня быстрее российская «Герань», завтра серийным может стать украинский реактивный перехватчик, после чего Москва снова изменит характеристики, тактику или маршруты применения. Гонка идет уже не столько между двумя беспилотниками, сколько между скоростью двух производственных циклов: один конвейер должен успеть массово создать угрозу раньше, чем другой массово произведет средство ее уничтожения.

Поэтому главный вопрос над Цимбуловой действительно заключается не в том, насколько совершенна очередная российская «Герань». Он в том, кто быстрее превратит опыт сегодняшнего удара в серийное оружие завтрашнего дня. Россия сейчас получила преимущество одного цикла, но Украина уже строит следующий ответ. В такой войне технологическое превосходство измеряется не годами и даже не характеристиками отдельного изделия, оно измеряется временем между обнаружением новой проблемы и моментом, когда решение сходит с конвейера тысячами.

Минфин опубликовал проект государственного бюджета Украины на 2027 год с рекордными расходами на оборону.

Доходы бюджета запланированы на уровне 5,648 трлн грн, расходы — 7,272 трлн грн.

На оборону предлагается направить 4 трлн 885 млрд грн, что составляет почти 44% ВВП. Дополнительно Украина рассчитывает на материально-техническую помощь от международных партнёров.

Расходы на образование составят 328,5 млрд грн, на медицину — 292,5 млрд грн.

На программы поддержки бизнеса предусмотрено 96 млрд грн, почти вдвое больше, чем в 2026 году.

«Альтернатива для Германии» намерена добиваться полной нормализации отношений с Россией, восстановления торговли и возобновления закупок российских нефти и газа, а также прекращения военной помощи Украине, пишет Bild со ссылкой на источники.

По данным издания, соответствующую внешнеполитическую концепцию уже утвердила рабочая группа «АдГ». Замруководителя фракции партии в Бундестаге Маркус Фронмайер заявил, что внутри группы существует единство по ключевым принципам внешней политики, которую в партии рассматривают как отвечающую национальным интересам Германии.

Одновременно «АдГ» разрабатывает отдельную концепцию отношений с США. В партии приветствуют изменение американской внешней политики при Дональде Трампе, включая отказ от «глобальной интервенционистской политики прошлого».

Кроме того, «АдГ» поддерживает стремление Вашингтона сохранить Европу как «западноевропейское культурное пространство».

Мировой топливный кризис уже начался, пишет The Wall Street Journal.

По данным издания, мировые запасы топлива сокращаются более полугода, а запасы нефти практически исчерпаны. Дополнительный удар по рынку нанесла атака на ключевой саудовский нефтепровод, проходящий в обход Ормузского пролива. В результате рынок потерял не менее 2,5 млн баррелей нефти в сутки.

Нефтяные компании ранее предупреждали, что длительная блокировка Ормузского пролива приведёт к топливному кризису. Теперь, по их оценке, этот сценарий уже реализуется.

ООН рассматривает возможность переноса гуманитарных запасов в Украине под землю после серии ударов по складам, сообщает Reuters.

С начала года были атакованы 10 складов ООН, из-за чего уничтожена гуманитарная помощь на миллионы долларов. В начале сентября под удар попал один из ключевых складов ВОЗ с медицинскими материалами. Другие атаки уничтожили гигиенические наборы и школьные принадлежности.

Координатор ООН по гуманитарным вопросам в Украине Маттиас Шмале назвал удары по складам новой тенденцией. По его словам, организация может переносить запасы под землю и откладывать закупки до последнего момента, чтобы снизить риски.

«Фронт перемещается в воздух», — заявил Шмале.

Новые меры безопасности потребуют дополнительных расходов, не заложенных в бюджет гуманитарной помощи Украине на 2026 год в $2,3 млрд. ООН также закупает бронемашины и системы обнаружения дронов.

В Одессе прохожие устроили конфликт с сотрудниками ТЦК и вынудили их покинуть место происшествия.

По словам очевидцев, инцидент произошёл на 5-й станции Фонтана. Во время конфликта участники спустили колёса автомобиля сотрудников ТЦК и разбили его лобовое стекло.

На опубликованных кадрах также видно, что за происходящим наблюдал сотрудник полиции.

После этого сотрудники ТЦК уехали с места конфликта.

В украинском бюджете не хватает средств на выплату зарплат военнослужащим даже на два месяца, заявил нардеп Вадим Ивченко.

По его словам, сейчас власти вынуждены расходовать деньги, которые были предусмотрены на последний месяц текущего года.

«У нас катастрофа с бюджетом. И необходимы изменения в бюджет, партнерская помощь, чтобы хотя бы залатать дыру, я уже не говорю о повышении», — отметил Ивченко.