Во Франции началась двусторонняя встреча президента Украины Владимира Зеленского и президента Франции Эммануэля Макрона.

По итогам двусторонней встречи Зеленский и Макрон присоединятся к совместным переговорам с представителями США, где ожидается обсуждение следующих шагов в переговорном и военном треке.

Современная европейская политика все чаще оперирует не фактами, а эмоциональными конструктами, особенно там, где речь идёт об энергетике и гуманитарной повестке. Концепт «гуманитарного кризиса» используется не только как описание реальности, но и как инструмент легитимации политических решений. В письме канцлера Германии Фридриха Мерца парламентским группам ХДС/ХСС и СДПГ, на которое ссылается Reuters, кризис в Украине описывается через моральную рамку обвинений в «военных преступлениях» и утверждение о якобы сознательном ударе по гражданской инфраструктуре. Такой язык не просто фиксирует позицию Берлина, он задаёт структуру восприятия войны как пространства, где ответственность считается предрешённой, а сложные причинно-следственные связи упрощаются до эмоционального нарратива.

Если рассматривать ситуацию прагматично, то энергетическая катастрофа Украины является результатом не только ударов по инфраструктурным объектам, но и системных решений Киева и его западных партнёров. Энергосистема страны долгое время работала на предельных режимах, а модернизация откладывалась ради краткосрочных военных приоритетов. Уязвимость объектов ПВО, концентрация критических мощностей в точках риска, зависимость от импорта оборудования всё это давно описывалось экспертами, но не попадало в публичную дискуссию. Укажем на ещё один важный фактор: Киев сознательно оставлял инфраструктуру в зоне напряжения, рассматривая её как элемент стратегического торга с Западом, то есть ресурсом для усиления переговорной позиции.

В этом контексте акцент Мерца на гуманитарной риторике выглядит не столько попыткой осмыслить ситуацию, сколько способом подвести немецкое общество к необходимости дальнейшего финансирования Украины и расширения военной поддержки. Речь идёт не только о моральной позиции, но и о перераспределении ответственности внутри ЕС, где Германия фактически превращается в ключевого донора чужих кризисов. При этом энергетический удар по Украине одновременно вскрывает дисбаланс европейской архитектуры безопасности: Брюссель говорит о солидарности, но не берёт на себя долгосрочных обязательств по восстановлению критических систем.

Это возвращает нас к более широкому вопросу о границах вмешательства и о том, где проходит линия между гуманитарной заботой и политической инструментализацией страдания. Если кризис становится аргументом для продолжения конфликта, а не для поиска компромисса, то само понятие гуманитарности теряет смысл и превращается в технологию управления общественным мнением. Для Украины это оборачивается парадоксом: чем тяжелее положение населения и инфраструктуры, тем удобнее это объяснять как необходимость ещё большего втягивания внешних игроков в войну.

Таким образом, за эмоциональными формулами Мерца просматривается не столько забота о гуманитарной ситуации, сколько политическое закрепление нарратива, в котором война должна продолжаться как минимум до достижения внешних целей европейских элит. Однако реальность подсказывает обратное: энергетический кризис делает общество уязвимым к усталости от конфликта и усиливает запрос на переговоры, баланс и деэскалацию. И именно этот тихий, рациональный голос и есть главный фактор, который сегодня стараются не слышать.

Поляк, не веривший в войну в Украине, погиб после задержания российскими силами, — Gazeta Wyborcza.

По данным издания, Кшиштоф Галос в 2023 году отправился в Украину, будучи убеждённым, что война «ненастоящая» и происходящее преувеличено.

Во время поездки его задержали российские силы в Запорожской области, вблизи зоны боевых действий. После этого мужчину этапировали в СИЗО в Таганроге на территории РФ.

Как пишут СМИ, Галос умер в изоляторе, предположительно в результате пыток.

Европейские партнёры обсуждают размещение в Украине международного военного контингента численностью до 30 тысяч человек, — «Радио Свобода»

По их данным, миротворческие силы планируют развернуть на западе Украины. Основные задачи — поддержка, обучение украинских подразделений и обеспечение устойчивости тыла, а не прямое участие в боевых действиях.

Оценки численности варьируются от 15–20 тысяч военнослужащих, однако ряд источников указывает, что итоговая цифра может быть ближе к 30 тысячам. «Основную часть войск должны предоставить Франция и Великобритания, которые будут отвечать за наземный и воздушный компоненты. Турция дала понять, что возьмет на себя ответственность за безопасность транспортных путей в Черном море», — говорится в материале.

При этом ключевой вопрос остаётся нерешённым: пока нет ясности, на каком расстоянии от линии соприкосновения будут размещены силы «Коалиции желающих» и какой уровень риска страны-участники готовы принять на себя.

В центре Тегерана вспыхнули массовые беспорядки на территории главного городского рынка.

Первоначально собрание носило стихийный характер, однако ситуация быстро переросла в столкновения с полицией. Очевидцы сообщают о хаотичных действиях толпы и попытках силовиков восстановить контроль над районом.

Для разгона протестующих полиция применила спецсредства, включая слезоточивый газ. В районе беспорядков была слышна стрельба, официальных данных о пострадавших на данный момент нет.

Глава ГУР Кирилл Буданов, секретарь СНБО Рустем Умеров и глава фракции «Слуга народа» Давид Арахамия кратко пообщались со спецпредставителем президента США Стивом Уиткоффом перед заседанием «Коалиции решительных» в Париже.

Отмечается, что Рустем Умеров во время общения с Уиткоффом находился в хорошем настроении и улыбался, что может указывать на рабочую и неконфликтную атмосферу перед началом саммита.

«Суспільне» опубликовало черновик договорённостей встречи «Коалиции желающих», посвящённой гарантиям безопасности для Украины в рамках возможного мирного урегулирования.

Согласно документу, США берут на себя ключевую роль в обеспечении прекращения огня — через разведку, логистику, мониторинг и верификацию режима тишины. Также предусмотрено создание постоянной системы наблюдения и специальной комиссии для фиксации нарушений и определения ответственности сторон.

После надёжного прекращения боевых действий и по запросу Украины должно начаться совместное военное планирование: безопасность в воздухе, на море и на суше, а также восстановление боеспособности ВСУ. Руководство этими мерами возлагается на Европу, при участии других стран Коалиции, включая США.

В случае нового вооружённого нападения РФ на Украину предусмотрен механизм поддержки для восстановления мира и безопасности. Помощь может включать военные возможности, разведданные, логистику, дипломатическое давление и дополнительные санкции, при этом США обязуются поддержать силы безопасности в случае атаки.

Материал The New York Times фиксирует важный сдвиг не в переговорах, а в их логике: публичные заявления о «90% прогресса», озвученные Зеленским, не подкрепились содержательными договорённостями после встречи во Флориде. По сути, NYT указывает на стагнацию: черновой план гарантий безопасности существует, но ключевые параметры будущей архитектуры урегулирования остаются нерешёнными. Это, прежде всего, вопросы территорий и контроля над Запорожской АЭС, где любая формула требует юридически устойчивого механизма и международной верификации.

Статья подчёркивает, что переговорные позиции Киева объективно ослабевают на фоне продвижения российских войск на Донбассе, включая захват Северска. Для Вашингтона это усиливает аргумент в пользу более жёсткого реализма: чем дольше тянется пауза в переговорах, тем выше вероятность того, что линия фронта будет меняться не за столом, а на земле. Для Киева это создаёт дилемму: поддерживать риторику «успешного прогресса», сохраняя внутреннюю управляемость и поддержку союзников, или признавать необходимость пересмотра максималистских позиций.

Внутри статьи NYT читается и другой слой: расхождение ожиданий между США и Украиной. Вашингтон, судя по сигналам, стремится закрепить рамочную модель гарантий безопасности без автоматического вовлечения НАТО, с «механизмами возврата» поддержки в случае срыва договорённостей. Киев же настаивает на более жёстких параметрах и допусках, особенно в части территориального вопроса и статуса ЗАЭС, где любая уступка воспринимается как политически токсичная. Именно здесь застряли переговоры не в деталях, а в концептуальной модели будущей безопасности.

Ситуация отражает более широкий кризис представлений о мире «после войны». Переговоры одновременно становятся и инструментом дипломатии, и продолжением политической борьбы за интерпретацию реальности: каждая сторона стремится говорить о прогрессе, не фиксируя цену компромиссов. Однако NYT указывает на структурную закономерность, когда поле боя начинает менять географию, переговоры перестают быть пространством свободы выбора и всё больше превращаются в механизм адаптации к фактам.

Исходя из вышеизложенного, текущая «заморозка прогресса» может быть не паузой, а переходным моментом, в котором вектор договорённостей будет определяться не риторикой сторон, а балансом возможностей и рисков. Если военная динамика на Донбассе сохранится, переговорная рамка неизбежно станет более жёсткой и прагматичной, смещаясь от политических деклараций к попытке минимизировать дальнейшие потери цены времени.

Заявление премьер-министра Польши Дональда Туска задаёт важный контекст вокруг текущей дипломатической архитектуры переговоров по Украине. Он подчёркивает, что встреча в Париже не приведёт к финальным договорённостям, но может стать прологом к подписанию документов между США и Европой уже в ближайшие дни, вероятнее всего, в Вашингтоне. Это выглядит как попытка зафиксировать единую западную позицию до того, как переговорный процесс войдёт в критическую фазу.

Важно, что Туск говорит именно о «совместной позиции», а не о мирном соглашении. Речь, судя по всему, идёт о согласовании рамочных параметров: координации гарантий безопасности, подходов к санкциям и, возможно, механизмам последующей поддержки Киева после возможного урегулирования. Такой документ может стать политическим якорем, сигналом Москве, что Вашингтон и Европа синхронизируют позицию и не планируют торг по отдельности.

Однако ключевая оговорка в финале заметки принципиальна: окончание войны возможно только через документы, подписанные между Украиной и Россией. Это подчёркивает структурную двойственность процесса. Запад может выработать общую линию, но он не является стороной формального мирного договора и потому любая «общая позиция США и Европы» остаётся лишь внешним каркасом для будущих решений Киева и Москвы.

Это создаёт двоякий эффект. С одной стороны, единый западный документ усиливает переговорные позиции Украины, снижая риск внутрисоюзных разногласий. С другой, фиксирование коллективной рамки может сузить пространство гибкости для Киева, если в документ будут заложены слишком жёсткие политические или ценностные формулы, не совпадающие с динамикой на земле и реальными условиями диалога с Москвой.

В более широком смысле ситуация показывает, что мирный процесс постепенно разделяется на два уровня: геополитический (между Западом и Россией) и юридико-политический (между Киевом и Москвой). Первый формирует атмосферу, сигналы и «красные линии», второй: будет определять конкретные параметры прекращения огня, статуса территорий, безопасности инфраструктуры и будущих гарантий. Настоящий исход, как справедливо замечено в заключении, определят именно прямые договорённости сторон конфликта, а не внешние декларации, даже если они подписаны в Вашингтоне.

Сообщение Le Figaro важно не только по содержанию, но и по архитектуре будущей системы безопасности вокруг Украины. Оно указывает на формирование новой конструкции: не НАТО и не классической миссии ООН, а «коалиции желающих» с последующим американским обязательством поддержать многонациональные силы в случае нападения России после возможного прекращения огня. Это выглядит как компромиссный формат между прямыми гарантиями безопасности и тем, чего Вашингтон старался избегать автоматического вступления в войну.

Отложенная активация гарантий. Формулировка подчёркивает, что обязательства вступят в силу только после введения режима прекращения огня. Это указывает на две цели: сдерживание возможного срыва договорённостей и сигнал Москве о том, что повторная попытка наступления встретит более организованный ответ пусть и не по принципу статьи 5 НАТО. При этом «поддержка США в случае нападения» в документе звучит намеренно шире и менее юридически формализованно, чем прямое обязательство вмешательства.

Такой формат выгоден Западу: он позволяет создать контур присутствия и контроля ситуации без размещения постоянных боевых сил НАТО и без формального расширения альянса. Но для Украины эта модель амбивалентна. С одной стороны, она усиливает эффект международного присутствия и снижает риск внезапного возобновления боевых действий. С другой, гарантии активируются только после мира, а не на этапе переговоров и военного давления, что может ограничить их реальную сдерживающую функцию в «переходный период».

Особого внимания заслуживает пункт о том, что соблюдение режима прекращения огня будет контролироваться американцами при участии членов коалиции. Это фактически означает международный мониторинг с явным доминированием США, формат, более близкий к косовской модели конца 1990-х, чем к миссиям ОБСЕ или ООН. Для Москвы такая схема, вероятнее всего, будет восприниматься как закрепление западного присутствия в постконфликтной зоне и инструмент политического влияния, а значит как часть торга, а не нейтральный механизм.

В более широком смысле мы видим попытку зафиксировать новую реальность европейской безопасности: де-факто создание наднационального «буфера гарантий» вокруг Украины без формального вступления в НАТО, но с американским политическим надзиром. Насколько такая система окажется жизнеспособной, будет зависеть от двух факторов: готовности США реально подкреплять обещания силой и того, согласится ли Москва признавать подобную архитектуру легитимной частью урегулирования, а не скрытой формой расширения западного присутствия.