Произведенія въ дореформенной орѳографіи
14 subscribers
Каналъ на которомъ публикуются стихи и разсказы на дореформенной орѳографіи
Download Telegram
Такъ и будетъ!

Не надо намъ земли чужой,
Свою мы создаемъ, —
И одарилъ ее водой
Могучій водоемъ.
Не засуху, не недородъ,
Не раскаленный прахъ —
Благоуханіе несетъ
Здѣсь вѣтеръ на крылахъ.
Не будетъ больше черныхъ бурь,
Губящихъ какъ самумъ,
Увидитъ свѣжую лазурь
Пустыня Кара-Кумъ.
И дѣти, яснымъ вечеркомъ
Въ тѣни гоня овецъ,
Уже не вѣдаютъ, о чемъ
Печально пѣлъ отецъ…
Но что въ моей странѣ труда
Теперь произошло,
То лучезарнымъ навсегда
Въ исторію вошло.

Анна Ахматова, 1951
Ты и Вы.

Пустое вы сердечнымъ ты
Она, обмолвясь, замѣтила
И всѣ счастливыя мечты
Въ душѣ влюбленной возбудила.
Предъ ней задумчиво стою,
Свести очей съ нея нѣтъ силы;
И говорю ей: какъ вы милы!
И мыслю: какъ тебя люблю!

Александръ Пушкинъ, 1828
На возвращеніе государя императора изъ Парижа въ 1815 году.

Утихла брань племенъ; въ предѣлахъ отдаленныхъ
Не слышенъ битвы шумъ и голосъ трубъ военныхъ;
Съ небесной высоты, при звукѣ стройныхъ лиръ,
На землю мрачную нисходитъ свѣтлый миръ.
Свершилось!.. Русскій царь, достигъ ты славной цѣли!
Вотще надменные на родину летѣли;
Вотще впреди знаменъ безчисленныхъ друживъ
Въ могущей дерзости вѣнчанный исполинъ
На гибель грозно шелъ, влекъ цѣпи за собою:
Мечъ огненный блеснулъ за дымною Москвою!
Звѣзда губителя потухла въ вѣчной мглѣ,
И пламенный вѣнецъ померкнулъ на челѣ!
Содрогся счастья сынъ, и, брошенный судьбою,
Онъ землю русскую не взвидѣлъ подъ собою.
Бѣжитъ... и мести громъ слетѣлъ ему вослѣдъ;
И съ трона гордый палъ... и вновь возсталъ... и нѣтъ!

Тебѣ, нашъ храбрый царь, хвала, благодаренье!
Когда полки враговъ покрыли отдаленье,
Во броню ополчась, взложивъ пернастый шлемъ,
Колѣна преклонивъ предъ вышнимъ алтаремъ,
Ты браней мечъ извлекъ и клятву далъ святую
Отъ ига оградить страну свою родную.
Мы вняли клятвѣ сей; и гордыя сердца
Въ восторгѣ пламенномъ летѣли вслѣдъ отца
И местью роковой горѣли и дрожали;
И россы предъ врагомъ твердыней грозной стали!.,

«Къ мечамъ!» — раздался кликъ, и вихремъ понеслись,
Знамена, восшумевъ, по вѣтру развились;
Обнялся съ братомъ братъ; и милымъ дали руку
Младые ратники на грустную разлуку;
Сразились. Воспылалъ свободы ярый бой,
И смерть хватала ихъ холодною рукой!..
А я... вдали громовъ, въ сѣни твоей надежной...
Я тихо расцвѣталъ, безпечный, безмятежный!
Увы! мнѣ не судилъ таинственный предѣлъ
Сражаться за тебя подъ градомъ вражьихъ стрѣлъ!
Сыны Бородина, о кульмскіе герои!
Я видѣлъ, как на брань летѣли ваша строи;
Душой восторженной за братьями спѣшилъ.
Почто жъ на бранный долъ я крови не пролилъ?
Почто, сжимая мечъ младенческой рукою,
Покрытый ранами, не палъ я предъ тобою
И славы подъ крыломъ наутрѣ не почилъ?
Почто великихъ дѣлъ свидетелемъ не былъ?

О, сколь величественъ, безсмертный, ты явился,
Когда на сильнаго съ сынами устремился;
И, челы приподнявъ изъ мрачности гробовъ,
Народы, падшіе подъ бременемъ оковъ,
Тяжелой цѣпію съ восторгомъ потрясали
И съ робкой радостью другъ друга вопрошали:
«Ужель свободный мы?.. Ужели грозный палъ?..
Кто смѣлый? Кто въ громахъ на сѣверѣ возсталъ?..»
И ветхую главу Европа преклонила,
Царя-спасителя колѣна окружила
Освобожденною отъ рабскихъ узъ рукой,
И власть мятежная исчезла предъ тобой!

И ныне ты къ сынамъ, о царь нашъ, возвратился,
И край полуночи восторгомъ озарился!
Склони на свой народъ смиренья полный взглядъ —
Всѣ лица радостью, любовію блестятъ,
Внемли — повсюду вѣсть отрадная несется,
Повсюду гордый крикъ веселья раздается;
По стогнамъ шумъ, вездѣ сіяетъ торжество,
И ты среди толпы Россіи божество!
Встрѣчать вождя побѣдъ летятъ твои дружины.
Старикъ, счастливый вѣкъ забавъ Екатерины,
Взираетъ на тебя съ безмолвною слезой.
Ты нашъ, о русскій царь! оставь же шлемъ стальной,
И грозный мечъ войны, и щитъ — ограду нашу;
Излей предъ Янусомъ священну мира чашу,
И, брани сокрушивъ могущею рукой,
Вселенну осени деланной тишиной!..
И придутъ времена спокойствія златыя,
Покроетъ шлемы ржа, и стрѣлы каленыя,
Въ колчанахъ скрытыя, забудутъ свой полетъ;
Счастливый селянинъ, не зная бурныхъ бѣдъ,
По нивамъ повлечетъ плугъ, міромъ изощренный;
Суда летучіе, торговлей окриленны,
Кормами разсѣкутъ свободный океанъ,
И юные сыны воинственныхъ славянъ
Спокойной праздности съ досадой предадутся,
И молча нѣкогда вкругъ старца соберутся,
Преклонятъ жадный слухъ, ветхимъ костылемъ
И станъ, и ратный строй, и дальній боръ съ холмомъ
На прахѣ начертитъ, свободными, простыми,
Имъ славу прошлыхъ лѣтъ въ разсказахъ оживитъ
И добраго царя въ слезахъ благословитъ.

Александръ Пушкинъ, 1815
Александру I

Ужасенъ времени полетъ
И для самихъ любимцевъ славы!
Еще, о царь, въ пучину лѣтъ
Умчался годъ твоей державы —
Но не пришли еще пора,
Наперекоръ судьбѣ и року,
Какъ прежде, быть творцомъ добра
И грознымъ одному пороку.

Обѣтомъ связанный святымъ
Идти вслѣдъ Екатеринѣ,
Ты будешь подданнымъ своимъ
Посломъ небесъ, какъ былъ донынѣ.
Ты понялъ долгъ святой царя,
Ты знаешь цѣну человѣка,
И, къ благу общему горя,
Ты разгадалъ потребность вѣка.

Благотворить — героевъ цѣль.
Для сердца твоего не чужды
Права народовъ и земель
И ихъ существенныя нужны.
О царь! Весь міръ глядитъ на насъ
И ждетъ иль рабства, иль свободы!
Лишь Александровъ можетъ гласъ
Отъ бурь и бѣдъ спасать народы...

Смотри — священная война!
Земля потомковъ Ѳемистокла
Костьми сыновъ удобрена
И кровью греческой промокла.
Быть можетъ, яростью дыша,
Эллады женъ не внемля стону,
Аѳины взявъ, Куршидъ-паша
Крушитъ послѣднюю колонну.

Взгляни на Западъ! — тамъ въ борьбѣ
Власть незаконная съ законной,
И брошенъ собственной судьбѣ
Съ царемъ испанецъ непреклонный.
Вездѣ броженіе умовъ,
Вездѣ иль жалобы, иль стоны,
Оружій громъ, иль звукъ оковъ,
Иль упадающіе троны.

Равно ужасны для людей
И мятежи и самовластье.
Гроза народовъ и царей —
Не имъ доставить міру счастье!
Опасны для вѣнчанныхъ главъ
Не частныхъ лицъ вражды и страсти,
А дерзкое презрѣнье правъ,
Чрезмѣрность иль дремота власти.

Спѣши жъ, монархъ, на подвигъ свой,
Какъ витязь правды и свободы,
На подвигъ славный и святой —
Съ царями примирять народы!
Не вѣрь внушеніямъ чужимъ,
Страшись коварныхъ душъ искусства:
Судьями подвигамъ твоимъ —
И міръ и собственные чувства.

Кондратій Рылѣевъ, 1821
Донъ (Бѣлая гвардія, пусть твой высокъ...)

1
Бѣлая гвардія, путь твой высокъ:
Черному дулу — грудь и високъ.

Божье да бѣлое твое дѣло:
Бѣлое тѣло твое — въ песокъ.

Не лебедей это въ небѣ стая:
Бѣлогвардейская рать святая
Бѣлымъ виденіемъ таетъ, таетъ...

Стараго міра — послѣдній сонъ:
Молодость — Доблесть — Вандея — Донъ.

2
Кто уцѣлѣлъ — умретъ, кто мертвъ — воспрянетъ.
И вотъ потомки, вспомнивъ старину:
— Гдѣ были вы? — Вопросъ какъ громомъ грянетъ,
Отвѣтъ как громомъ грянетъ: — На Дону!

— Что дѣлали? — Да принимали муки,
Потомъ устали и легли на сонъ.
И въ словарѣ задумчивые внуки
За словомъ: долгъ напишутъ слово: Донъ.

3
Волны и молодость — внѣ закона!
Тронулся Донъ. — Погибаемъ. — Тонемъ.
Вѣтру вѣковъ довѣряемъ снесть
Внукамъ — лихую вѣсть:

Да! Проломилась донская глыба!
Бѣлая гвардія — да! — погибла.
Но покидая дѣтей и женъ,
Но уходя на Донъ,

Бѣлою стаей летя на плаху,
Мы за одно умирали: хаты!

Перекрестясь на послѣдній храмъ,
Бѣлогвардейская рать — вѣкамъ.

Марина Цвѣтаева, 1918
Такъ будетъ.

Словно тихій ребенокъ, обласканный тьмой,
Съ безконечнымъ томленьемъ въ блуждающемъ взорѣ,
Ты застылъ у окна. Въ коридорѣ
Чей-то шагъ торопливый — не мой!

Дверь открылась... Морознаго вѣтра струя...
Запахъ свѣжести, счастья... Забыты тревоги...
Мигъ молчанья, и вотъ на порогѣ
Кто-то слабо смѣётся — не я!

Тѣнь трамваевъ, какъ прежде, бѣжитъ по стѣнѣ,
Шумъ оркестра внизу осторожней и глушѣ...
— «Пусть сольются безъ словъ наши души!»
Ты взволнованно шепчешь — не мнѣ!

— «Сколько книгъ!.. Мнѣ казалось... Не надо огня:
Такъ уютнѣй... Забыла сейчасъ всѣ слова я»...
Видятъ бѣглыя тѣни трамвая
На диванѣ с тобой — не меня!

Марина Цвѣтаева, ????
Парусъ (Бѣлѣетъ парусъ одинокій).

Бѣлѣетъ парусъ одинокій
Въ туманѣ моря голубом!..
Что ищетъ онъ въ странѣ далекой?
Что кинулъ онъ въ краю родномъ?..

Играютъ волны — вѣтеръ свищетъ,
И мачта гнется и скрыпитъ...
Увы! онъ счастія не ищетъ
И не отъ счастія бѣжитъ!

Подъ нимъ струя свѣтлѣй лазури,
Надъ нимъ лучъ солнца золотой...
А онъ, мятежный, проситъ бури,
Какъ будто въ буряхъ есть покой!

Михаилъ Лермонтовъ, 1832
Къ Чаадаеву.

Любви, надежды тихой славы
Недолго нежилъ насъ обманъ,
Исчезли юныя забавы,
Какъ сонъ, какъ утренній туманъ;
Но въ насъ горитъ еще желанье,
Подъ гнетомъ власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлемъ призыванье.
Мы ждемъ съ томленьемъ упованья
Минуты вольности святой,
Какъ ждетъ любовникъ молодой
Минутый вѣрнаго свиданья.
Пока свободою горимъ,
Пока сердца для чести живы,
Мой другъ, отчизнѣ посвятимъ
Души прекрасные порывы!
Товарищъ, вѣрь: взойдетъ она,
Звѣзда плѣнительнаго счастья,
Россія вспрянетъ ото сна,
И на обломкахъ самовластья
Напишутъ наши имена!

Александръ Пушкинъ, 1818
Къ ней.

Эльвина, милый другъ, приди, подай мнѣ руку,
Я вяну прекрати тяжелый жизни сонъ;
Скажи... увижу ли, на долгую ль разлуку
Я рокомъ осужденъ?

Ужели никогда на друга другъ не взглянѣть?
Иль вѣчной темнотой покрыты дни мои?
Ужели никогда насъ утро не застанетъ
Въ объятіяхъ любви?

Эльвина! Почему въ часы глубокой ночи
Я не могу тебя съ восторгомъ обнимать,
На милую стремить томленья полны очи
И стратью трепетать?

И въ радости нѣмой, въ блаженствѣ наслажденья
Твой шепотъ сладостный и тихій стонъ внимать,
И тихо въ скромной тьмѣ для нѣги пробужденья
Близъ милой засыпать?

Александръ Пушкинъ, 1817
Одной тебѣ, тебѣ одной...

Одной тебѣ, тебѣ одной,
Любви и счастія царицѣ,
Тебѣ прекрасной, молодой
Всѣ жизни лучшіе страницы!

Ни вѣрный другъ, ни братъ, ни мать
Не знаютъ друга, брата, сына,
Одна лишь можешь ты понять
Души неясную кручину.

Ты, ты одна, о, страсть моя,
Моя любовь, моя царица!
Во тьмѣ ночной душа твоя
Блеститъ, какъ дальняя зарница.

Александръ Блокъ, 1898
О доблестяхъ, о подвигахъ, о славѣ...

О доблестяхъ, о подвигахъ, о славѣ
Я забывалъ на горестной землѣ,
Когда твое лицо въ простой оправѣ
Передо мной сіяло на столѣ.

Но часъ насталъ, и ты ушла изъ дому.
Я бросилъ въ ночь завѣтное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забылъ прекрасное лицо.

Летѣли дни, крутясь проклятымъ роемъ...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнилъ я тебя предъ аналоемъ,
И звалъ тебя, какъ молодость свою...

Я звалъ тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лилъ, но ты не снизошла.
Ты въ синій плащъ печально завернулась,
Въ сырую ночь ты изъ дому ушла.

Не знаю мечтать о нѣжности, о славѣ,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо въ его простой оправѣ
Своей рукой убралъ я со стола.

Александръ Блокъ, 1908
Ночь, улица, фонарь, аптека...

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Безсмысленный и тусклый свѣтъ.
Живи еще хоть четверть вѣка —
Все будетъ такъ. Исхода нѣтъ.

Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, какъ встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Александръ Блокъ, 1912
Жирафъ.

Сегодня, я вижу, особенно грустенъ твой взглядъ,
И руки особенно тонки, колѣни обнявъ.
Послушай: далеко, далеко, на озерѣ Чадъ
Изысканный бродитъ жирафъ.

Ему граціозная стройность и нѣга дана,
И шкуру его украшаетъ волшебный узоръ,
Съ которымъ равняться осмѣлится только луна,
Дробясь и качаясь на влагѣ широкихъ озеръ.

Вдали онъ подобенъ цвѣтнымъ парусамъ корабля,
И бѣгъ его плавенъ, какъ радостный птичій полетъ.
Я знаю, что много чудеснаго видитъ земля,
Когда на закатѣ онъ прячется въ мраморный гротъ.

Я знаю веселыя сказки таинственныхъ странъ
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишкомъ долго вдыхала тяжелый туманъ,
Ты вѣрить не хочешь во что-нибудь, кромѣ дождя.

И какъ я тебѣ разскажу про тропическій садъ,
Про стройныя пальмы, про запахъ немыслимыхъ травъ...
— Ты плачешь? Послушай... далеко, на озерѣ Чадъ
Изысканный брождитъ жирафъ.

Николай Гумилевъ, 1907
Я васъ любилъ: любовь еще, быть-можетъ...

Я васъ любилъ: любовь еще, быть-можетъ,
Въ душѣ моей угасла не совсѣмъ;
Но пусть она васъ больше не тревожитъ;
Я не хочу печалить васъ ничѣмъ.
Я васъ любилъ безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томимъ;
Я васъ любилъ такъ искренно, такъ нѣжно,
Какъ дай вамъ Богъ любимой быть другимъ.

Александръ Пушкинъ, 1829
Пророкъ.

Духовной жаждою томимъ,
Въ пустынѣ мрачной я влачился, —
Я шестикрылый серафимъ
На перепутьѣ мнѣ явился.
Перстами легкими какъ сонъ
Моихъ зѣницъ коснулся онъ.
Отверзлись вѣщія зѣницы,
Какъ у испуганной орлицы.
Моихъ ушей коснулся онъ, —
И ихъ наполнилъ шумъ и звонъ:
И внялъ я неба содроганье,
И горній ангеловъ полетъ,
И гадъ морскихъ подводныхъ ходъ,
И дольней лозы прозябанье.
И онъ къ устамъ моимъ приникъ,
И вырвалъ грѣшный мой языкъ,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змѣи
Въ уста замершія мои
Вложилъ десницею кровавой.
И онъ мнѣ грудь разсѣкъ мечомъ,
И сердцѣ трепетное вынулъ,
И угль, пылающій огнемъ,
Во грудь отверстую водвинулъ.
Какъ трупъ въ пустынѣ я лежалъ,
И Бога гласъ ко мнѣ воззвалъ:
«Возстань, пророкъ, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли
Глаголомъ жги сердца людей».

Александръ Пушкинъ, 1826
Анчаръ.

Въ пустынѣ чахлой и скупой,
На почвѣ, зноемъ раскаленной,
Анчаръ, какъ грозный часовой,
Стоитъ — одинъ во всей вселенной.

Природа жаждующихъ степей
Его въ день гнѣва породила,
И зелень мертвую вѣтвей
И корни ядомъ напоила.

Ядъ каплетъ сквозь его кору,
Къ полудню растопясь отъ зною,
И застываетъ ввечеру
Густой прозрачною смолою.

Къ нему и птица не летитъ,
И тигръ нейдетъ: лишь вихорь черный
На древо смерти набежитъ —
И мчится прочь, уже тлетворный.

И если туча ороситъ,
Блуждая, листъ его дремучій,
Съ его вѣтвей, ужъ ядовитъ,
Стекаетъ дождь въ песокъ горючій.

Но человѣка человѣкъ
Послалъ къ анчару властнымъ взглядомъ,
И тотъ послушно въ путь потекъ
И къ утру возвратился съ ядомъ.

Принесъ онъ смертную смолу
Да вѣтвь съ увядшими листами,
И потъ по блѣдному челу
Струился хладными ручьями;

Принесъ — и ослабѣлъ и легъ
Подъ сводомъ шалаша на лыки,
И умеръ бѣдный рабъ у ногъ
Непобѣдимаго владыки.

А царь тѣмъ ядомъ напиталъ
Свои послушливыя стрѣлы
И съ ними гибель разослалъ
Къ сосѣдямъ въ чуждые предѣлы.

Александръ Пушкинъ, 1828
Русскій языкъ.

Во дни сомнѣній, во дни тягостныхъ раздумій о судьбахъ моей родины, — ты одинъ мнѣ поддержка и опора,о великій, могучій, правдивый и свободный русскій языкъ! Не будь тебя — какъ не впасть въ отчаяніе при видѣ всего, что совершается дома? Но нельзя вѣрить, чтобы такой языкъ не былъ данъ великому народу!

Иванъ Тургеневъ, 1882
Мужество.

Мы знаемъ, что нынѣ лежитъ на вѣсахъ
И что совершается нынѣ
Часъ мужества пробилъ на нашихъ часахъ,
И мужество насъ не покинетъ.

Не страшно подъ пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться безъ крова,
И мы сохранимъ тебя, русская рѣчь,
Великое русское слово.

Свободнымъ и чистымъ тебя пронесемъ,
И внукамъ дадимъ и отъ плѣна спасемъ Навѣки!

Анна Ахматова, 1942
На желѣзной дорогѣ.
Маріи Павловнѣ Ивановой

Подъ насыпью, на рву некошенномъ,
Лежитъ и смотритъ, какъ живая,
Въ цвѣтномъ платкѣ, на косы брошенномъ,
Красивая и молодая.

Бывало, шла походкой чинною
На шумъ и свистъ за ближнимъ лѣсомъ.
Всю обойдя платформу длинную,
Ждала, волнуясь, подъ навѣсомъ.

Три яркихъ глаза набѣгающихъ —
Нѣжнѣй румянецъ, круче локонъ:
Быть можетъ, кто изъ проѣзжающихъ
Посмотритъ пристальнѣй изъ оконъ...

Вагоны шли привычной линіей,
Подрагивали и скрипѣли;
Молчали желтые и синіе;
Въ зеленыхъ плакали и пѣли.

Вставали сонные за стеклами
И обводили ровнымъ взглядомъ
Платформу, садъ съ кустами блеклыми,
Ее, жандарма съ нею рядомъ…

Лишь разъ гусаръ, рукой небрежною
Облокотясь на бархатъ алый,
Скользнулъ по ней улыбкой нѣжною,
Скользнулъ — и поѣздъ въ даль умчало.

Такъ мчалась юность безполезная,
Въ пустыхъ мечтахъ изнемогая...
Тоска дорожная, желѣзная
Свистѣла, сердце разрывая...

Да что — давно ужъ сердце вынуто!
Такъ много отдано поклоновъ,
Такъ много жадныхъ взоровъ кинуто
Въ пустынные глаза вагоновъ...

Не подходите къ ней съ вопросами,
Вамъ всё равно, а ей — довольно:
Любовью, грязью и колесами
Она раздавлена — всё больно.

Александръ Блокъ, 1910
Самоубійство.

Былъ вечеръ музыки и ласки,
Всё въ дачномъ садикѣ цвѣло.
Ему въ задумчивые глазки
Взглянула мама такъ свѣтло!
Когда жъ въ пруду она исчезла
И успокоилась вода,
Онъ понялъ — жестомъ злаго жезла
Её колдунъ увлёкъ туда.
Рыдала съ дальней дачи флейта
Въ сіяньи розовыхъ лучей...
Он понял — прежде был он чей-то,
Теперь же нищій сталъ, ничей.
Онъ крикнулъ: «Мама!», вновь и снова,
Потомъ пробрался, какъ въ бреду,
Къ постелькѣ, не сказавъ ни слова
О томъ что мамочка въ пруду.
Хоть надъ подушкою икона,
Но страшно! — «Ахъ, вернись домой!»
...Онъ тихо плакалъ. Вдругъ съ балкона
Раздался голосъ: «Мальчикъ мой!»

Въ изящномъ узенькомъ конвертѣ
Нашли ея «прости»: «Всегда
Любовь и грусть — сильнѣе смерти».
Сильнѣе смерти… Да, о да!..

Марина Цвѣтаева, 1910