Мы с надеждой смотрели в честные чёрные глаза мастера. Нам хотелось верить, что он шутит.
— Параллельно с этим, — продолжал худрук озвучивать идеи, пришедшие в его буйну голову, видимо, во время постройки сортира, — мне бы хотелось, чтобы вы сделали самостоятельный показ отрывьков (его неподражаемая особенность — смягчать согласные, прим. а.). На втором курсе у вас по программе предполагается только один самостоятельный показ. Весной. Но я бы был бы не против, если бы вы взяли и сделали ещё один. Осенью. Вот так — рраз! И сделали. А что? Выберите тему… Или возьмите какого-нибудь автора. Одного. А? Скажем, Шукшин. Плохой, что ли автор? Нет! Хороший. Вот вы возьмите и сделайте показ по Шукшину, раз вам так Шукшин нравится. Я не буду против. Слышишь, Стасюк? Это, конечно, ваше дело, но я бы был бы местами даже рад. Вот мы бы сдали контрольный урок по наблюдениям, а через неделю вы бы взяли и показали свой самостоятельный показ. По собственной инициативе. Понимаешь, Стасюк?
Я до последнего пытался делать вид, что не понимаю о чём говорит Поглазов. Но, когда тот, уже напрямую озвучил мою фамилию, стало ясно, что данное указание является обязательным приказом, ответственность за исполнение которого ложится на мои, старостские, плечи.
— Да, Владимир Петрович, сделаем, Владимир Петрович, — имитируя восторг от предложения худрука, ответил я.
К тому моменту уже было точно ясно, что ничего этого мы не успеем. И через полтора месяца нас ждёт позорное объяснение, почему всё случилось так, а не иначе.
— Ну, вот и хорошо, — безмятежно подытожил худрук...."

Начало положено и продолжение следует))) Буду рад вашим лайкам, репостам, комментариям!

Бешеное начало года оторвало от соцсетей))) Зато материала подкопилось) Всем доброго дня и прекрасного творчества!
Еще один фрагмент из второго тома "Щуки":

"...Из всего «срочного» списка дел, озвученного Поглазовым, самым важным всё-таки оставались «наблюдения за людьми». Можно было недобрать на фантазиях, провалиться на музыкалках, срезаться на профнавыке, даже не сделать самостоятельный отрывок, но каждый из нас понимал — вопросы профпригодности будут решаться именно по этому упражнению школы.
В первый же день мы вывалили на мастеров домашние (летние) заготовки: людей подсмотренных нами в постсоветском пространстве. Педагоги радостно отметили, что без их кураторства мы пока ни на что дельное не способны, и по старой традиции предложили нам на завтра нести «новое», «свежее».
Новое? Да, не вопрос! Наблюдения — не этюды. Долго думать не надо. Вышел на улицу — и готово! В метро, по дороге в училище, не меньше сотни людей перед глазами: выбирай — не хочу! На любой вкус.
Мастера, конечно, пытались отбиваться от серых лиц «подворотни».
— Кого будешь показывать, Зубков? Дедушку? Какого ещё дедушку? Просто дедушку? А? Ммм… Ну-ну. Ну, показывай! — Поглазов щёлкал крышкой синей карманной пепельницы и погружался в дым. — Таааак. И что? И всё? А дальше? Нет? Какой-то вяленький вышел дедушка… Видно у него давно нет бабушки. Что? Да я не спрашиваю, есть ли у него бабушка, я говорю — дедушку твоего давно под капельницу пора положить. Ну, судя по тому, как ты его показываешь. Он больше ничего не делал? Так и сидел? И что же тебя в нём увлекло? Что? А? Так, стоп. То, что тебе его стало жалко, это проблемы твоих детских травм. Тебе жалко, ну а мне не жалко! Сечёшь? А почему мне его должно быть жалко? Нет, может быть дедушку того и жалко. В какой-то степени. Но так как ты его показываешь, жалко только тебя. Потому что ты занимаешься фигнёй! А надо делом! Ты сидишь и жалеешь! А надо показывать человека! В действии! Ну, чтобы дедушка, что-то делал, усекаешь? Тогда, возможно, мне тоже станет его жалко. А так — это просто скучный мухомор. Понял? Скучный! И смотреть на него — скучно!
На заметку всем будущим педагогам — помните, как правило, классический студент из длинной речи учителя запоминает только последних три слова! Не благодарите. Вот и мы, получив от мастера директиву «искать людей повеселее», враз перестроили глаза и мозги. Очень скоро стало ясно, что улица не кишит «интересными и необычными людьми». Но никто не мог нам помешать немножко «додумывать»… Уроки запестрели людьми-фриками, один чуднее другого.
— Что вы несёте нам каких-то городских сумасшедших? — завозмущалась профессура. — Больных людей оставьте больнице! Нам нужны здоровые люди! С характером! Личности!
Легче простого. Личность, конечно, в супермаркете «Пятёрочка» отыскать не просто. Пришлось сменить локации — мы рассредоточились по музеям, паркам, библиотекам, концертным залам. И дело быстро пошло на лад.
Руководство снова забило в колокола.
— Мало жизни! За человеком должна быть судьба! Его прошлое! Его боль! — подбирал слова Поглазов, чтобы остановить бесконечный поток человекоподобных существ, поставляемых нами с немецкой стабильностью. — Идите и ищите боль! И прошлое!
Иногда Владимир Петрович напоминал царя из русских сказок, который мучительно придумывал, куда бы ещё заслать Иванушку-дурачка, чтобы тот точно обратно не вернулся.
За прошлым и болью сходили быстро и вернулись скоро. В ход пошли объекты не из московской реальности, а из нашей босяцкой юности. То есть, наблюдения по воспоминаниям! Приём оказался действенным, а главное мощным и безотказным.
Я сам вытащил из памяти своего учителя труда, личность колоритную, на всю нашу рижскую среднюю школу номер двадцать один известную. Вечная память ему. Мы даже уроки труда в честь него называли «Сазон-Шоу», по принципу популярной тогда передачи «Маппет-Шоу». Фамилия трудовика, как вы догадались была Сазонов. Фразы его, сносящие нас наповал в школе, не растеряли своей эффективности за года, и так же смачно работали на московскую профессуру.

«Цыгане дружбою толпою, толкали в гору студебеккер», говорил мой трудовик открывая журнал. «Итак... Кто мне скажет, что такое шкив?», задавал он вопрос и безразличным взглядом оглядывал наши глупые лица сквозь умные стекла очков. В принципе, он мог задавать нам любой вопрос из области «станка и верстака» — это были как раз те темы, в которых ни один ученик нашей рижской средней школы номер двадцать один никак не разбирался.
«Емельянов!», тыкал он пальцем в журнал. «Что такое шкив?». Любой выбранный им «Емельянов» всегда грустно молчал. «Ваша пятёрка, Емельянов, уходит в банк знатоков», причмокивал трудовик. «Два-а-а». Он выводил красивую жирную двойку в журнале, так, чтобы исправить или замарать её впоследствии не было никакой возможности. «Если никто мне не скажет, что такое шкив, я начну выставлять оценки», спокойно произносил трудовик и в последний раз оглядывал аудиторию. Затем уже окончательно упирался в журнал и, наслаждаясь моментом, медленно ехал сверху вниз по алфавиту: «Антропов, два-а-а-а… Балашкин, два-а-а… Егоров, два-а-а-а…».
Скажете, придумано? Ни единого жеста! Всё из жизни, а-ля «натюрель»! И упражнение сразу получилось идеальным — и боль была, и судьба, и прошлое...

А между тем, написано уже двенадцать глав из намеченных тридцати двух! Треть сделана... "Щука.Записки будущего актера" Том2 "Золотая середина" - книжка, в которой планирую охватить жизнь щукинского студента сразу на двух курсах: втором и третьем! Кажется, много занимательного материала получается... Хоть и не так быстро, как хотелось бы, но двигаюсь к экватору!) А пока делюсь еще кусочком.

"Грянуло время собирать камни. Никогда не забуду эту «страстную неделю».
Первые три дня мы показывали отобранные наблюдения за людьми.
Чудесное время, чудесные воспоминания! Лариска Баранова со своей посетительницей театра Вахтангова:
— Хороший спектакль... Артисты хорошие… И Этуш молодец, и Аронова… А главное — туалет в театре хороший, и не пахнет, и зайти приятно....
Машка Машкова с косоглазой абитуриенткой не выговаривающей полалфавита: поступающие в ВУЗ чудики всегда были самым ценным «материалом» для наблюдений…
Юлька Макарова в роли нашего балетмейстера Нелюбиной Валентины Дмитриевны:
— Жопки подобрали, ножку на палку и стоим, стоим, стоим, до утра стоим… Танцуем вальс… Стоп!.. Нет, вы видели, что делается-то, а?.. Уууууу…. Обе Юли, обе дуры — одна запомнить ничего не может, у другой руки не из того места растут...
Жемчужин было много… Педагоги резали по-живому, выбирая из «отличного» «самое лучшее».
Так «улетел» мой латышский друг, по кличке «Солдат»… Я любил это наблюдение. Меня подкупали нежные шутки Солдата про женщин, особенно произнесённые с ярко выраженным национальным акцентом:
— Та она же тупая… Та точно говорю, тупая… Как лампа! Фключил — работает, фыключил — не работает…
«Безразмерный» список сократился сначала до «огромного», а после судьбоносного совещания педагогов и вовсе, до «всё равно слишком длинного». Так как вменяемых предложений по его дальнейшему сокращению никто из профессоров не подавал, решено было оставить всё так до генпрогона, мол, там, глядишь, кто-нибудь из студентов и сам завалится.
Зафиксировав наличие «обязательной программы», учителя во главе с неутомимым придумщиком Поглазовым заметно повеселели и перешли к отсмотру следующих актов Марлезонского балета.
Профнавыки несколько пригнули взметнувшуюся кривую курсовой самооценки. Как самурайский меч режет лист бумаги на две части, так волшебное «Спасибо, не надо!» Поглазова разрезало наши упражнения по наблюдению за профессией на те, что стоило довести до ума и те, что стоило похоронить на кладбище «актёрских недоделок». В «профнавыкской» бригаде осталась только половина курса.
Надо сказать, что по-настоящему театральных упражнений (с подменами, фокусами, трюками) у нас было мало, зато много вдруг оказалось технически отточенных, удивительных по сложности исполнения, партитур.
Серёга Глазунов и Ваня Губанов упаковывали коробки на почте. Антоха Фёдоров крутил бутылками за барной стойкой. Катюха Копанова, как факир, метала свежие газеты по прилавку.
Тёма Применко был чистильщиком обуви, ретро-упражнение такое получилось, стильное, с атмосферой. Помню, что помимо летающих туда-сюда щёток и тряпочек, он отчаянно репетировал маленький, но очень ему нужный трюк. Начиная чистить первую туфлю «прохожего», Тёма набирал ваксы из круглой железной коробочки, а потом пускал её по полу, да так, что за время чистки, та прокатывалась у него за спиной и прибывала назад в руки, чтобы он снова мог набрать ваксы уже для следующей, второй туфли. Трюк странный, если уж по-честному, не совсем целесообразный, представить себе такое на улице сложно… Вряд ли бы мальчишка-чистильщик стал бы так запариваться. А Тёма стал. И вышло красиво. В этом тоже был театр. Пусть и уличный.
Ваш покорный слуга клеил обои на стенд, Мишка Павлик парил тело Антохи Фёдорова в уютно обустроенной бане, Ксюха Дровникова обматывала Настю Веденскую тканями, создавая прямо на наших глазах шедевр осенней коллекции Поглазачче.

Самый шикарный профнавык, замыкающий наш показ, был у Сашки Лучинина. Санёк за полтора месяца овладел дирижёрской палочкой, не хуже, чем Гарри Поттер волшебной. И под музыку включенную с CD-диска, выписывал руками фантастические кренделя. Палочка летала словно бесноватая по воздуху, и у зрителя не оставалось ни единого сомнения, что это именно она творит сейчас музыку, а не лазерный луч CD-плеера! Чудо, что уж.
В общем, несмотря на то, что дотянули до показа свои профнавыки всего человек пятнадцать, упражнения эти пришли не «на честном слове и на одном крыле». Отнюдь. Подборочка выходила симпатичная, даже зачётная. Я, видя работу коллег по цеху, не переставал удивляться: когда только успели отрепетировать? Непонятно… Точно не по ночам, я б заметил. В общаге такое не скроешь. Вывод напрашивался сам собой: раз эти таланты не были приобретенными, значит они были врождёнными. Значит это всё было в крови: и как веником плясать по спине товарища, и как газетами швыряться, и как ботинки чистить... Кто знает, может Щукинский институт цинично и бесповоротно испортил прирождённых банщика, бармена, модельершу, чистильщика сапог, газетчицу, упаковщиков коробок, поклейщика обоев и даже дирижёра… Се ля ви, как говорят русские, обожающие иностранные фразочки.
Как бы там ни было, профнавык удачно дополнил наш пока ещё неплохо складывающийся контрольный урок. Мы двинулись дальше по ржи, прямо к пропасти.
В воздухе запахло тревогой и синим «Уинстоном». Счастливая эпоха, длившаяся всего четыре дня, стремительно приближалась к мрачному окончанию. Мы, зная содержимое оставшихся четырёх списков, понимали, что не за горами расправы. Тьма, пришедшая с педагогических столов, ещё не накрыла подконтрольный Поглазову «город», но тучи сгущались неумолимо".

Продолжаем?)))

Еще немного о нашем показе, под условным названием "ЗАЧЕТ ПО ВСЕМУ НА СВЕТЕ". Пишите комментарии, ставьте лайки, зовите друзей к чтению - меня это все мотивирует записывать мысли дальше))))


Наступила очередь отсмотра наблюдений за предметами. Юрий Михайлович Авшаров, наш человек-скала, с безмятежным лицом сидел за педагогическим столом, подбадривая нас своим несокрушимым видом. Поглазов, ознакомившись с несколькими первыми позициями списка, несколько раз снял и надел очки. Было видно, что его несколько настораживало то, что мы собирались сейчас ему продемонстрировать.
На сцену потянулись половые тряпки, стиральные машины, губные помады, газонокосилки… Поглазов сопел и покашливал. Этот звукоряд ничего хорошего никогда студентам не сулил.
Помню, сам я показывал знаки препинания.
— Что? — переспросил меня Владимир Петрович. — Хм… Ну-ну. Хорошо. Показывай.
После его «ну-ну» показывать уже совершенно не хотелось. Однако, собрав волю в кулак, я сыграл на сцене Точку, Запятую и Восклицательный знак. И именно сейчас, во время показа, вдруг обнаружил, что они у меня мало чем отличаются друг от друга. Более того, они все мало чем отличались от самого меня.
«Я же вроде как-то по-другому хотел», подумал я тогда, осознавая, что что-то пошло не так.
— И вот опять! — Владимир Петрович снял очки, потом одел очки. — А в чём фантазия-то? Где фантазия-то, Стасюк, спрашиваю? Это вот и есть вся фантазия? Вот, то, что ты блёстки вверх кинул, это и есть фантазия, так? Мдаааа… Знаешь, что? Иди. Следующий.
Поглазов снял очки и отодвинул от себя список. На лице его появилось выражение «щаз заору». В зале попритихли. Только Юрий Михайлович невозмутимо что-то мурлыкал себе под нос.
— Следующий! Ну? Мне долго ждать? Что вы, блин, как сонные мухи! Что будет? Что? А это что? Где? Даа??? Так. Оххх… Ладно. Пожалуйста, госпожа Орлова, приступайте!
Маринка Орлова показывала автомат-хватайку. Или другими словами, аппарат по вытаскиванию игрушек. Согнувшись, словно царь Кащей над златом, в три погибели, она трёхпалой клешней захватывала мягкую игрушку из облупившегося чёрного деревянного куба с выломанной верхней гранью, и подло роняла её, не донеся до окошка выдачи. Далее лицом торжествующе праздновала победу над обманутыми надеждами игрока, просадившего кровные денежки.
— И что? — Владимир Петрович начал раскаляться. — Что вы хотели этим сказать, госпожа Орлова?
— Я?
— Нет, я! — взвился Поглазов. — Это же я носился за вами по улицам Пятигорска с просьбой показать этот ваш автомат-хватанчик! Вы что хотели-то? Вы-вы? Лично Вы?
— Ну, как… Это была фантазия…
— Так, знаете что? Вы кажется что-то напутали! — Владимир Петрович наконец понял, что у всех наших фантазий было одно общее коронное качество: полное отсутствие всякой фантазии. — С такой фантазией вам вот только этим аппаратом и работать! Слышите? Фантазия, блин! Нет, вы очумели! Кто дальше? Следующий!
Следующим номером шло парное наблюдение: часы с кукушкой.
— Это что? — выпучил глаза мастер после просмотра.
— Часы с кукушкой, — не моргнув глазом сообщили исполнители.
— С какой, блин, кукушкой? — Поглазов обернулся к Юрию Михайловичу, который в это время улыбался из последних сил, страдая за наше творчество. — Кхммм… Даааа… Знаете, что? После таких кукушек кое-кто из нашей кафедры может уже и не очнуться!
— Мы доделаем! Как, скажите? Мы можем кукушку поднять! Или опустить!
— Куда опустить? Так, стоооп! Никого никуда опускать не надо! Поберегите тело, вам ещё детей рожать!
— Владимир Петрович, можно следующий? — из-за кулис робко высунулась голова в красной колготке.
— Что? Вы уже готовы? Я спрашиваю, вы готовы? Ну идите! — Поглазов кипел. Выглядел он так, как, наверное выглядит цепной пёс, которого долго дразнили свежим мясом, но так и не покормили.

На сцену вытащилась цепочка из людей, полностью одетых в красное. Лица и руки их были в красных колготках, надетых неким замысловатым способом: так, что их тела образовывали единый неразделимый организм. Люди неуклюже двигались по сцене к центру. Неразрывная связь ограничивала их возможности, отчего шедшие посередине спотыкались, толкали впереди идущих, а те, падая, тянули за собой задних. Перемещалась в общем процессия медленно, обозначая неприличными словами каждое внутреннее столкновение.
— Это что??? — закричал Владимир Петрович, не дав цепочке добраться до исходной позиции.
— Тромбоциты, Владимир Петрович, — произнес кто-то из под красного капрона.
— Стооооп! Все сюда! Весь курс! Сбор! — терпение мастера лопнуло.
На сборе было обозначено, что фантазии у нас нет, и такое прекрасное упражнение, как наблюдение за предметами, мы превратили в бездарную самодеятельность. И что Поглазов ужасно сочувствует Юрию Михайловичу, которому в течение месяца пришлось терпеть весь этот «бред сивой кобылы»…
— … и не надо делать кислых рож! Что у вас следующее? Клоунада? Готовьтесь. У вас есть двадцать минут. Мы пока с педагогами сходим в буфет. Нам надо что-то съесть. А вам надо готовиться! Двадцать минут вам хватит подготовиться? Что? Меньше? Не надо меньше! Вам надо хорошо подготовиться. Вот и не торопитесь. У вас есть двадцать минут. Все слышали? И если кого-нибудь, господин Барабанщиков, здесь не будет через двадцать минут… Это не имеет значения, господин Барабанщиков! Если у вас нет клоунады, значит вы будете таскать лавЬки (слэнг мастера, по типу отрывЬков и т.д., прим. а.) и помогать остальным. Всё. Двадцать минут. Идите!
Где-то через два с половиной часа, когда педагоги вернулись из буфета, мы начали показывать клоунаду.
Ответственным за неё чувствовал себя Александр Владимирович Назаров, хотя по ходу семестра руки к нашим «номерам» приложили все. Неизвестно по какой причине, но наши разукрашенные гримом лица развеселили Мастера. Он попыхивал папироской, задорно стряхивал пепел в такт клоунадной музыке и даже иногда заходился тихоньким, но очень смешным смехом. Когда его что-то веселило особенно сильно, смех перерастал в кашель и одобрительный возглас: «Не останавливайся! Играй! Ну!».
В общем, неожиданно для всех, клоунада «зашла». Около десяти номеров, разной формы и содержания, были отмечены, как «перспективные» и оставлены на доработку всё тому же Александру Владимировичу Назарову.
Это удивило нас гораздо больше, чем зарубленные «предметы». Клоунада наша была чем-то с чем-то. Я не шучу. У нас не было ни общего приёма, ни общего способа существования, ни даже общих правил. Номера были разношёрстные: от лирической клоунады до неприличных буффонных трюков. Кто-то подражал Полунину, кто-то комедии дель-арте, кто-то цирковым репризникам, кто-то тем, кто подражал Полунину, а кто-то, вообще, заполнял новую страницу великой клоунской истории.
Насмеявшись вволю, Поглазов передал списки Назарову и выразил готовность смотреть музыкальные наблюдения, благо день был в самом разгаре — только-только заходило солнце….

А между тем и апрель подошел к концу) Хочется писать больше и чаще, но ресурс не безграничен))) Окончание главы про "Зачет по всему на свете". С наступающими майскими праздниками всех!

"Уколотый «клоунадой» Владимир Петрович всё ещё продолжал посмеиваться, пока мы готовили площадку к показу «музыкалок». Отечественные и зарубежные звёзды эстрады согласно списку столпились за кулисами в ожидании своего выхода на сцену.
Клоунадно-развесёлое настроение Поглазова стало улетучиваться с первого же номера.
— Спасибо, не надо. Следующий!
И так второй, третий, четвёртый. Влад Сташевский, Мэрилин Монро, группа Битлз, всё летело в единую мусорку, независимо от таланта и регалий первоисточников.
Помню подошла очередь Тёмы Применко. А показывать он должен был Фредди Меркьюри. И знаете… Это было первоклассное наблюдение. Из дома ему прислали специально сделанный для этого номера костюм (у него мама, кажется, была театральным художником по костюмам, своими руками такие вещи делала — закачаешься!). Костюм был шикарен. Точная копия того, что был в арсенале Фредди: белые брюки с красными лампасами, белая майка, на нашей родине ласково прозванная «алкоголичкой», белая куртка с красными горизонтальными полосами спереди. Тёма фанател от творчества «QUEEN» и Меркьюри показывал остервенело, по энергетике не уступая кумиру. Он сделал себе вставные передние зубы, зализался гелем… Кажется, он даже ногти подпилил, чтобы слиться с образом легенды. На его выступление весь курс смотрел затаив дыхание. Без дураков, нам дико нравилось как Применко делал ЭТО. И всё бы сложилось. Я уверен. Если бы за десять минут до этого, Поглазову бы дико не понравилась клоунада.
— Стоооп! — голос мэтра прервал шоу Тёмы, несмотря на то, что песня кричала «Шоу маст гоу он».
Помню, как Применко остановился посреди сцены. Он тяжело дышал, и был весь в поту — только что парень отработал партитуру одного из самых буйных исполнителей британского рока.
— Нос! — крикнул ему Поглазов.
Зал замер.
— Надень нос! — настойчиво прокричал Владимир Петрович. — Дайте ему кто-нибудь нос! Ну же! Быстро!
Тут до нас потихоньку начало доходить… Худрук хотел из музыкального наблюдения сделать… клоунаду…
— Нет! — Применко даже не посмотрел на протянутый ему клоунский атрибут. — Нет! Я не надену!
— Наденешь! — давил Поглазов. — Или не будет номера! Это же непонятно что: это и не пародия, и не копия… Как это подавать? Ты на него не похож, слышишь, Артём? Не похож! Ни лицом, ни движениями не дотягиваешь! Надень нос! И ускорься! Тогда что-то будет, а так и не то, и не то. Усекаешь?
— Нет, — со слезами на глазах сказал Тёма и побрёл со сцены вон. Впереди ему предстоял разговор с мастером. Но Тёма бы ни за что не надел нос на лицо того, кого он боготворил. Я сейчас не про него самого, конечно, а про безумца Фредди. Применкыч не предал его, не надругался. Это был сильный жест.
Но и Поглазов не остановился. Озарённый новой идеей он ждал следующих «клиентов». Не успел новый солист синхробуффонады выйти на площадку, как ему был передан нос с тем же ультиматумом.
— Вы не оставляете мне выбора, — повышенным тоном вещал Владимир Петрович. — Сделаны ваши номера плохо! Либо это должны быть пародии, либо ещё что-то, либо ещё что-то. А в таком виде этого нет! И быть не может! Надевай нос!
С этого момента наши музыкальные шедевр, либо вычеркивались совсем, либо оставались с носом. В прямом смысле. Те, кто не так-то уж и сильно дрожали за своих «наблюдаемых», послушно соглашались на поглазовский эксперимент. Местами становилось смешно. Местами грустно.

Мой «медленный» Элвис, с композицией «Love me tender», скажем, спокойно пережил видоизменение. Мне не было жаль Элвиса, я не потратил на его отработку и десятой части того времени, что Тёма на Меркьюри. Надев нос, я немедленно стал подумывать, какими гэгами мне его оснастить: например, пришла идея, вместо микрофонной стойки взять удочку, чтобы можно было через всю сцену дойти до зрителя из первого ряда и усесться к нему на колени, или сделать микрофон съедобным, чтобы сожрать в самый трогательный момент, или сделать-таки знаменитые Элвисовские коленные фокусы, только в рапиде, это уж мне точно было по силам.
Поглазов хихикал над всеми, кому одевался нос. Он радовался, как ребёнок, а в конце торжественно объявил, что с носами все наши музыкальные наблюдения стали очень даже клёвыми, но показывать кафедре мы их не будем, потому что это «какая-то фигня».
Короткое совещание-летучка между педагогами курса привела к полной отмене «носатых» певцов. Из музыкалок осталось всего несколько номеров, в которых исполнители были похожи на оригиналы. И которые сами по себе, и без носов, уже были пародиями.
Скажем, Ксюха Дровникова и Катька Копанова показывали «татушек» - прям в листа! Вооружившись вместо микрофонов душевыми лейками, девчонки откровенно стебались над «мокрым стилем» солисток «Тату» в популярном тогда клипе. Они пели о том, что сошли с ума, и им нужна она, сопровождая глубокий смысл песни уморительным танцем. Было классно.
Или Сашка Сазонов — он показывал Лагутенко, если можно так выразиться, «во всей красе». Еле добравшись до стула посреди сцены, он пел о том, как проснулась утром девочка, чуть ли не засыпая под звук собственного голоса…
Таких номеров осталось у нас три-четыре штуки. Остальные «шедевры» было предложено забыть, без скорби и слёз.
Помню, что обиду я держал недолго. Особенно, потому, что незадолго до нашего показа я увидел Элвиса Пресли в исполнении Данилы Дунаева с нашей параллели, курса Юрия Вениаминовича Шлыкова. Вспоминая, как Даня виртуозно исполнял номер короля рок-н-ролла, я думал: «посмотрел бы я на тебя, как бы ты с носом повыплясывал...». Конечно, это было лукавство. Данино наблюдение было шикарным. Да и вообще, у шлыковцев были отличные музыкалки. Одна Эдит Пиаф в исполнении Агнии Кузнецовой чего стоила!
Но их показ уже стал историей, а наш только надвигался. И этот последний день отбора уже всем казался бесконечным.
На улице, в отличие от нашего зала, постепенно зажигались звёзды. Владимир Петрович был сер и устал. Остальные педагоги умоляюще ждали от маэстро сигнала, разрешающего им разойтись по домам.
— Едем дальше. Пожалуйста, шестой список. Фантастические существа. Поехали, — объявил Мастер. Ему было мало острых ощущений на отработанный день.
Мы осоловевшие от приключений, вяло переоблачались в разного рода «унчиков»: прыгунчиков, болтунчиков, плакунчиков… Потащились на сцену. Признаться, большинство из нас уже молилось, чтобы кто-нибудь остановил это безумие.
Помню, я феерично показал ищунчика, который бегал по сцене, обвешанный биноклями и лупами, и всё время что-то искал. Более глупо, пожалуй, я себя чувствовал только, когда показывал знаки препинания. После моего триумфа, Поглазов вздохнул так, как будто только что разочаровался в смысле жизни.
— Какая чепуха… — послышалось мне с его места.
Помню, как Зубков, остро переживавший за мой номер, тут же подскочил к Поглазову. Он искренне хотел помочь.
— Владимир Петрович, я знаю, как доработать! Пускай он оденет нос!
Зал истерично заржал.
«Дураки!», качал головой Поглазов и тоже смеялся. Общая усталость, наконец, нашла выход.
«Унчиков» в итоге, в показе не было.
Контрольный урок проходил в два дня. В первый день — профнавыки. Во второй — два отделения «людей» и третьим отделением «клоунада».
Школьная программа была нами сдана на «отлично». К курсовому «козырю», клоунаде, мы подъехали верхом на белых конях, этакими принцами и принцессами, героями-победителями. И «бахнули» эксцентрикой!

Но зал оказался не готов к «нашей музыке», как сказал бы мой любимый Незнайка. Зрители смеялись совсем не там, где надо, а там, где надо вообще не смеялись. Клоунада оставила много вопросов не только у изумлённой кафедры, но и у нас самих. Даже Поглазов, вернувшись с кафедры после обсуждения показа, молвил так:
— Наша клоунада кафедре не понравилась. Более того, её признали провальной. Кто-то назвал её даже вредной. И даже чуть ли не преступной. Но я, лично я, так не считаю, слышите? Пользу клоунада принесла всем. Так, что — выше носы!
Мы умиротворённо молчали..."


Не жалейте лайков, комментариев и репостов!) Мне еще предстоит убеждать издательство, что книга будет востребована))))) До связи!)

Записал аудио - мысли по поступлению в театральный ВУЗ. Не все конечно, то, что наболело) Пересылайте заинтересованным! Друзья, знакомым, ученикам! Если наберется активная группа - можем провести эфир, отвечу на вопросы лично) Ставьте плюсики, пишите комментарии, задавайте вопросы!
Всех с наступающим днем Победы!

Выхожу из отпуска, всем привет))
Что вы знаете о Георгие Вицине? Пишите, делитесь! Какие роли любимые?

Истории для души))) пусть это не в формате театралки, зато в формате жизни.