Подключаемся на лекцию Андрея по Кьеркегору!

Тираническое по господство такого типа связано с психопатией: структуры заботы и эмпатии должны быть уничтожены и заменены на постоянное присутствие смерти.
Я называю эту либидинальную конфигурацию оледенением, эмоции уходят, на их месте остается лед (ICE) и белизна, это психопатическая педагогика - тирания приучает не чувствовать.

Поэтому человек оледеневший становится все более detached, от собственного тела, от эмоциональной жизни. Потому что аффект, как мы читаем у Спинозы, всегда может быть условием бунта - когда малые аффекты собираются в эротику протеста. Чтобы лишить возможности революцию на онтологическом уровне, нужно, чтобы за тираном люди повторяли психопатические черты. Это происходит через телесную мимикрию, маску садизма на лице.

Саймон Рейнольдс и Марк Фишер говорили в начале 10-ых о ретромании, но acid communism и новая книга Рейнольдса явно говорят об обратной стороне - оптимистической, причем в основе этого лежит диалектика джеймисона - произведение не просто отсылает к утраченному будущему (начало 10-х), но и хранит в себе аффирмативный разрыв с прошлым.
Каждый памятник авангардного прорыва указывает нам на саму эту возможность.

Необходимо быть!

"Живой монетой" является так или иначе для меня гораздо важнее, чем Лиотар или даже Ницше.
Из нее я сделал множество выводов, которые сейчас пытаюсь осмыслить с точки зрения антикапиталистической политики. Этот текст напрямую повлиял на Делёза и Гваттари: “Клоссовски указывает нам единственный путь обхода стерильного параллелизма, в котором мы барахтаемся между Фрейдом и Марксом”) и на Лиотара. Фуко называл его “величайшей книгой нашего времени”.


Чтобы ее понять, нужно понять значение симулякра и соотношение симулякра с телесным импульсом. Для Клоссовски деньги как реальная абстракция представляет собой симулякр. Он связан путем отклонения и блокирования того, что принять нельзя (обсценности) прямого обмена телесными интенсивностями.
Клоссовски не романтик и не сентименталист - мы существуем только посредством капиталистической абстракции, но она в то же самое время исторична и связана с развитием вины и стыда, как монотеистической формы экономики.
Клоссовски поэтому позволяет не мыслить фрейда, ницше и маркса параллельно и не синтезировать их вторично и не пюскрещивать их синкретически, а он ведет скорее к мысли, которая сейчас для меня радикальна и меняет многое в жизни:


не фрейдомарксизм и не ницшеанский марксизм и не все эти многие перекрестья, а скорее идея, что Ницше, Фрейд и Маркс в именах - Капитал, Воля к власти и Бессознательное говорят об одной и той же... и здесь язык сам заканчивается. То есть мы лишаемся возможности сказать в этот момент.

Я назвал это - "существо". То есть некая сила, которая проходит как культура и история, но в тот же самый момент она обладает характеристикой космического безразличия (то есть она по ту сторону добра и зла, по ту сторону принципа удовольствия).
Я понял это читая flatline constructs фишера - это расширяющееся undead или nonliving. Наши исторические размеченные тела - только части этого, взятые в результате переворота сознания, где язык и сознание путем подлога выставило себя в центр и в качестве основания для этого процесса.

И после этого, как я бы это назвал откровения, происходит перемена в самой повседневной жизни, это иная этика, иная политика. Вот что оказалось частью наследия Клоссовски и это теперь можно эксплицировать - то есть провести пути от этого откровения к этому откровению:

и здесь мы встречаем идею вечного возвращения одного и того же - Ницше в Зильс Марии увидел именно это - то, имена чему стали воля к власти, либидо и капитал. Доктрина вечного возвращения стоит как камень на месте этого пережитого опыта.


Этот опыт являет себя в нашем мире как madness, потому что он зажат психиатрическим дискурсом. Именно это делез и гваттари пытаются назвать шизофренией, но естественно речь не идет в прямом смысле о диагнозе - но психиатрическая запись - это единственное что ближе всего к этому опыту.

Пять новых точек в российском культурном пространстве от преподавательницы нашей школы Катерины Подобуевой.

"Я чувствую, что нельзя «достоверно» представить ощущение в письме, но есть какая-то дисциплина в его трансмутации в концепты: попытаться позволить концептам возникнуть из ощущений, а не применять концепты к ним. Если вы верите, как я, что «капиталистическая культура» действительно производит новые типы ощущений, то важно позволить им говорить через концептуальную работу, потому что слишком легко просто применить категории, которые у нас уже есть, и уплощить их. Вот почему так важно понимание капитализма Делёзом и Гваттари: амбивалентность лежит в его основе. Капитализм действительно высвобождает потенциально освобождающую новизну, он освобождает материю от предсуществующих кодов и позволяет ей вступать в новые конфигурации, равно как и замыкает всё в новые закодированные формы. Это глубоко связано с основной философской позицией Делёза: концепты не предшествуют ощущению, потому что различие (difference) возникает из столкновений с ощущением. Это открывает пространство для размышлений об «эстетической новизне» как о чём-то ином, нежели просто «ещё больше капиталистического барахла, которое на самом деле то же самое». Из малых ощущений развиваются великие становления (becomings). Каждый по-своему, артисты на PC Music, очевидно, были вовлечены в этот вид экстремального инжиниринга аффекта и погони за ощущением. Они брали тропы из поп-музыки, фокусировались на них, усиливали их, делали их более острыми. Это имеет прямое отношение к концепции милоты, которая всегда, уже чрезмерна. Милота всегда слишком милая. Это всегда так мило, что хоть умри."

Будущее — это не череп Терминатора, а милый котёнок? Михаил Федорченко перевёл разговор Майи Б. Кроник и Эми Айрленд, в котором теоретики с бэкграундом легендарного CCRU объясняют, почему акселерационизм не сводится к мрачному видению апокалиптической сингулярности, а подлинный язык грядущего — это милота.