Продолжая читать эссе Беньямина "Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости", наткнулся на забавно от Олдоса Хаксли (с которым Беньямин вступил в заочный спор). И заодно к сегодняшнему посту про автора и вопросы к нему.

Если кратко, то Хаксли утверждает, что технический прогресс, массовое образование и рост аудитории привели к резкому увеличению производства текстов, изображений и музыки, тогда как число реальных художественных талантов выросло несоразмерно. В результате объем культурной продукции многократно превышает возможности талантливых авторов, из-за чего доля посредственности и халтуры в искусстве сегодня выше, чем когда-либо.

"Технический прогресс ведет к вульгарности... техническая репродукция и ротационная машина сделали возможным неограниченное размножение сочинений и картин.

Всеобщее школьное образование и относительно высокие заработки породили очень широкую публику, которая умеет читать и в состоянии приобретать чтиво и репродуцированные изображения.

Чтобы снабжать их этим, была создана значительная индустрия. Однако художественный талант - явление чрезвычайно редкое; следовательно... везде и во все времена большая часть художественной продукции была невысокой ценности. Сегодня же процент отбросов в общем объеме художественной продукции выше, чем когда бы то ни было...

Перед нами простая арифметическая пропорция. За прошедшее столетие население Европы увеличилось несколько больше, чем в два раза. В то же время печатная и художественная продукция возросла, насколько я могу судить, по крайней мере в 20 раз, а возможно и в 50 и даже 100 раз.

Ситуация может быть охарактеризована следующим образом. Если 100 лет назад публиковалась одна страница текста или рисунков, то сегодня публикуется двадцать, если не сто страниц. В то же время на месте одного таланта сегодня существуют два.

... Тем не менее не подлежит сомнению, что потребляемая печатная продукция многократно превосходит естественные возможности способных писателей и художников. В музыке ситуация та же.

Экономический бум, граммофон и радио вызвали к жизни обширную публику, чьи потребности в музыкальной продукции никак не соответствуют приросту населения и соответствующему нормальному увеличению талантливых музыкантов.

Следовательно, получается, что во всех искусствах, как в абсолютном, так и в относительном измерении, производство халтуры больше, чем было прежде; и эта ситуация сохранится, пока люди будут продолжать потреблять несоразмерно большое количество чтива, картин и музыки".

Каталог Латура
Николай Фробениус
Азбука, 2004

Безболезненный эксперимент

Сюжет + Общее впечатление + Язык: 8+8+8=8,0
Рацио-Эмоцио: 75% - Рацио

Блиц-аннотация: Путешествие с героем в попытке ощутить боль, которая становится последним якорем реальности.

XVIII век, эпоха Просвещения, Франция. Ничего не напоминает? Да-да, Фробениус идет по стопам Зюскинда помещая сюжет в тот же культурный контейнер, однако меняет вектор повествования.

Здесь хотя и вновь поднимается вопрос о теле, которое стало объектом науки, но автор выворачивает историю наизнанку. Если Гренуй у Зюскинда - гиперчувствителен, то у Фробенуса Латур - человек с сенсорной пустотой внутри. Получается, что "Парфюмер" - это история о том, как рациональность Просвещения рождает чудовище-гения (гений без морали), в то время как в "Каталоге" - рациональность не спасает от экзистенциальной пустоты (человек без боли). Поэтому главный вопрос, которым точно озадачится читатель: что страшнее - чувствовать слишком много или не чувствовать вообще?

Особенно роман хорош для тех, кто задумывается, есть ли смысл в произведениях де Сада за пределами того, что в самом тексте. Надеюсь, что вытащив на свет вновь Божественного Маркиза, я опять не окажусь в аду чужих возмущений.

Вообще, роль де Сада здесь довольно условна, ведь главная история про Латура - за которым читатель следит с момента его появления на свет и до глубокой старости. Главная особенность героя - он не чувствует боли. А без боли нет вины, нет прощения, нет тела, нет "я". Поэтому осознанный выбор Латура - это наблюдать или воображать боль своих жертв, и это единственная его возможность прикоснуться к реальности.

"Может быть, у мальчика есть потребность проникнуться чужой болью".

Маркиз, вынесенный в подзаголовок романа в большей степени тут выступает как маркетинговый ход, так как на страницах книги он появляется только после того, как читатель преодолеет половину романа. И нет, здесь не будет никаких скабрезностей в духе де Сада, он предстанет здесь скорее самым человечным человеком эпохи Просвещения, который и пояснит за свои произведения. Поэтому в "Каталоге" (под номером 8) маркиз будет говорить не про культ боли, а про радикальную честность, в том числе честность желания.

Наблюдая за жизнью Латура и его попытками понять/почувствовать, что же такое боль, читатель становится свидетелем убийств, которые совершает главный герой. Потерпев катастрофу после потери матери, чьей жизни отведено достаточно в сюжете произведения, Латур оказывается в онтологической пустоте, неспособный почувствовать боль. У него на руках список, оставшийся от матери-ростовщицы. Латур верит, что именно люди из списка оказались виновны в смерти женщины, поэтому выходит на охоту. Хотя важно не забывать, что изначальная его цель - не убийство, а лишь поиск боли.

Приведут ли скитания героя к поиску той квинтэссенции, которая сделает его человеком? Все может быть. Правда, именно здесь роман перестает быть историей Латура и начинает задавать неудобный вопрос читателю: а что, если боль - это действительно последнее, что удерживает нас в реальности?

#рецензия

Филомена Канк не даст соврать, однако. Если вы все же хотите получить подарок на Новый год, то неплохой вариант Тайный Санта.