мне все время кажется странным, как про «Умри, моя любовь» упорно говорят как про фильм о послеродовой депрессии. это слишком простая рамка для кино, которое вообще не про причины и не про диагнозы. и вот почему 👼

ребенок здесь не центр и даже не событие, вокруг которого все крутится. он, скорее, катализатор, но не источник. мы вообще не видим героев «до» и не знаем, какими были их отношения раньше. все, что у нас есть, - это воспоминания главной героини, и фильм не дает никакой гарантии, что они реальны, а не сконструированы уже после разлома

и в этом смысле «Умри, моя любовь» очень точно рифмуется с «Одержимой» Жулавского!!! ведь оба фильма начинаются уже после

в «Одержимой» мы сразу попадаем в ссору, но не понимаем, что именно сломалось. надлом уже произошел, и кино не собирается возвращаться назад, чтобы объяснить его механику. у Линн Рэмси мы видим то же самое: мы входим в историю не в момент катастрофы, а в момент, когда процесс уже запущен

и это принципиально.
оба фильма не интересуются вопросом «почему», но смотрят на «как». как распад становится автономным процессом. как он захватывает тело.
как перестает нуждаться в объяснении

есть ощущение, что оба режиссера исходят из очень жестокой, но честной идеи: в какой-то момент поиск истоков становится бессмысленным. не потому что их не существует, а потому что разлом уже живет собственной жизнью. он необратим, и любое «давай разберемся» звучит как попытка утешить себя, а не что-то реально исправить

отсюда и телесность: не как иллюстрация состояния, а как единственно возможный язык. у Рэмси героиня ползает, дергается, истерит в ванной. это не метафора «плохого психического состояния», а момент, когда тело берет на себя то, что больше не может быть сказано словами.
у Жулавского есть знаменитая сцена в метро, где тело главной героини буквально взрывается, разлагается, выходит из-под контроля. и в обоих случаях тело становится самим «событием», а не носителем смысла

и здесь становится особенно интересно различие между этими фильмами. потому что эскапизм у героинь принципиально разный. у Жулавского он про инаковость, радикальный разрыв с человеческим, социальным, супружеским. там есть экстатический выход, страшный, но все же выход за пределы формы. в «Умри, моя любовь» никакого выхода нет. ее героиня не превращается в «другое», она просто стирается полностью. ее эскапизм перманентный, застрявший внутри повторяющихся дней. это не побег, а желание исчезнуть изнутри роли: не быть матерью, не быть женщиной, ничего не желать и не объяснять

в этом смысле оба фильма отнюдь не про депрессию, не про кризис брака и не про материнство как проблему. они про момент, когда причинно-следственная логика больше не работает, и кино отказывается нас утешать объяснениями

очень советую оба!