встреча *2

День второй: Герцен встаёт со стула и падает на пол, а вокруг только пустота и немота русской жизни,
и еще звенит колокольчик.
вода залива шуршит на западе собора.

ненавижу воду
за память формы.

Герцен переживает феноменологию духа
Чтобы стать полным мягким человеком как облачко

☁️ вот такое

он вспоминает, что у белинского глаза иногда выкатывались из глазниц и приходилось ловить их по полу.
он вслушивается в удивительный такт сердца грановского, потому что никогда не был на его могиле.
Герцен тушит свечу.

Что делать, если единственное, что нас посещает, это вопрос Чернышевского "Что делать?"?. Когда пузырчатое устройство говорит нам о том, как мать приказала детям "Живите", а им придётся мучиться и умирать. Такое называется у нас "коммуникативные разрывы".
Но почему нельзя просто так рано или поздно в разговоре прийти к тейкам Льва Толстого + постоянно требуются аффективные винтики-шупнктики, а у них триумф 🌟 и завалявшаяся на антресолях фасетчатая проблематизация проблематизации. Держа это в голове, мы с вами снова встретимся в эту пятницу в 18:45 в студии Библиотеки поэзии /// раскрой карманы пожалуйста и включи букварик.

ВЫБОР РЕДАКЦИИ

Имя Григория Дашевского — не самое громкое на литературном слуху, однако у этого поэта имеются – на первый взгляд незаметные – черты, ставящие его в первый ряд тех, кто способен притягивать внимание в рамках современной поэзии.

Поэтический сборник «Скажи мне нет, скажи мне да..» не был задокументирован самим автором: он собрал в себе стихотворения из четырёх уже вышедших предыдущих сборников Дашевского, став самым наглядным примером его поэтики.

Ничему не нужен навсегда,
но на время годен человек.
Он не дом, но временный ночлег,
место встреч румянца и стыда,
голода с едой, тоски с Москвой,
или с ты ночным ночной дневной,
или просто с оборотом век,
эту ты рисующим точь-в-точь.

Уже первыми своими строками стихотворение, вышедшее на обложку сборника, притягивает глаз проникновенным мотивом одиночества – который повторяется у дашевского циклично на протяжении всего творчества – и впрягает в разум читателя философские размышления. Меняя привычные для нас структуры предложений, переставляя местами точно подобранные слова, Дашевский очень умело "выворачивает" стихотворение, дабы дать нам возможность поверить в то, что люди не вечны и домом стать не способны. Подобные инструменты поэтического искусства вошли в оборот ещё с конца прошлого века, но именно Дашевский использует его для вскрытия болезненной раны под названием «одиночество».

Сумрачного неба нежные изгибы...
По песку и снегу вьем узор прощальный,
снова расставаясь, словно две подружки
на сосуде смертном... Если мы могли бы,
кто из нас на белой вазе погребальной
чует холод вечной и стигийской ночи,
угадать... Но снег нам залепляет очи.

– «Белофонный лекиф».

Следом за одиночеством идет смерть: Дашевский словно соединяет два образа в последовательную цепочку, предостерегая читателя от возможного падения. Смерть в его стихотворениях – точно птица, вьющаяся вокруг смутных зимних образов и нависающая над полем; он не говорит о ней прямо, но пишет точный пейзаж, заставляющий нас видеть образ приближающейся конечной точки человеческой жизни.

Близнецы, ещё внутри у фрау,
в темноте смеются и боятся:
"Мы уже не рыбка и не птичка,
времени немного. Что потом?
Вдруг Китай за стенками брюшины?
Вдруг мы девочки? А им нельзя в Китай».

– «Близнецы».

Изображая уповающих на будущее близнецов в животе матери, Григорий Дашевский карикатурно изображает вечно испуганных людей; в его глазах все чего-то боятся, и в основном страх этот порождает неизвестное будущее, остающееся в темноте большую часть времени. Боятся все, даже ещё не появившиеся на свет дети, которые испытывают страх только лишь от незнания мира, куда они со временем выйдут из утробы матери. Из уст Дашевского это кажется абсурдным, но логичным, потому что он не лжёт: страх неизвестного – самый подлый, но самый правдивый человеческий страх из всех.

С каждым годом преснее, опаснее яд.
Привыкаешь, втянулся, живёшь и живёшь.
Спохватился – а время ушло: хоть и рад
научиться другому, да сил не найдёшь.

Временами поэтика Дашевского перестаёт быть «вывернутой» и приобретает более простую – возможно, даже типичную – форму повествования. Рядом определённых глаголов он возвращает нас к тематике ушедшего времени; времени, которое мы сами, люди, и потеряли в попытках найти в себе что-то от чужих лиц. Григорий Дашевский почти кричит: чем больше ты торопишь собственное время, пытаясь догнать остальных, тем меньше его у тебя остается. В конце концов ты можешь остаться у разбитого корыта – без времени, без наслаждения, без самого себя.

– выбор Виктории Эль

встреча *3

Над Свердловском плывут тяжёлые уральские облака, а внизу — Вторчермет, бесконечные трубы и пацан со шрамом на всю щеку.

Не гляди на меня виновато,
я сейчас докурю и усну —
полусгнившую изгородь ада
по-мальчишески перемахну.

Борис Рыжий — хулиган с душой, израненной античной трагедией. Он сумел скрестить высокую поэтическую традицию со стылым бытом индустриальных окраин девяностых. В его стихах ангелы пьют дешёвый портвейн на теплотрассе, а жизнь обрывается слишком рано, оставляя после себя лишь строгий размер строки.

Как получается, что из дворовой лексики и фабричной копоти рождается чистейший, пронзительный лиризм? Почему мы до сих пор оглядываемся на его Свердловск, словно ища там потерянных себя, блуждая в лабиринтах чужой, но такой знакомой памяти?

Будем пытаться понять феноменологию его печали. Встречаемся в студии Библиотеки поэзии в 18:45. Приносите с собой медь уральских труб
и нежность в конце строки.

встреча *4

Как бежал за солнышком слепой Ивашка? Как садился ангел на плечо? Как рвалась и плавилась последняя рубашка? Как и что обрёл обнял летящий Башлачёв?

Это знает моя Свобода
Это знает моя Свобода
Это знает моё Поражение
Это знает моё Торжество.

На этой встрече, пожалуй, не будет того, как и что обрёл обнял летящий Башлачёв — в другой раз — но будут:

Сырые закоулки, газированные реки
Стальные веки, грозные нули
Усталые истерики, повальные успехи
Сухие рты, седьмые небеса
Научные явления, плачевные гримасы
Густые массы, громкие слова
Настойчивые выводы, незримые каркасы
Цветные сны

и кое-что ещё:

Будет го‌рьно
Будет хо‌рьно
Будет хрю‌ча
Будет срача
Будет ёжа
Будет зю
Будет СИБИРСКАЯ ПТИЦЕФАБРИКА

Но есть и то, о чем мы не слышали:

Олег сказал
Что я — Христос
С пластинками под мышкой
Поставлю-ка я пластинку.
Послушаю-ка я её!

Не слышали, потому что есть пласт текстов, который попросту не был озвучен, пласт, который были только напечатан в культовой белой книге — либо озвучен в глубинах Коммунизма.

Пылающей тропой мы идём к коммунизму

30.04.26 в 18:45
В Библиотеке поэзии
Пошёл густой снег

встреча *5

люблю тебя, мой современник,
когда, подзаработав денег,
сидишь ты мирно в санузле
и размышляешь о добре и зле

Слышали? Поэт, художник, такелажник Эрмитажа, бывший студент истфака (отчислен за непосещение семинаров по марксизму), друг Бродского и Шемякина, соавтор «Филологической школы» — Владимир Уфлянд.
Он придумал себе страну Уфляндию: «небольшая, но элегантная, временами превосходящая Англию и Францию», где на севере — чернила, с запада — джаз. Его стихи — это честный абсурд, ирония и нежнейшая лирика. Так улицы шепчут

Знаю, что сам он определял поэзию как «собранье случайных слов, покрытых вечной ночью»

Приходи 08.05, если думаешь о добре и зле
В 18:45 будем читать вслух, прощупывать границы Уфляндии и аккуратно нарушать гармонию

встреча *6

В небе над головой неподвижно парит альбатрос,
А в глубине плавно накатывающих волн,
В лабиринтах коралловых пещер
Эхо далеких времен
Проходит, вздымаясь, по песку.

Поэт-концептуалист, концептуалист-поэт. Его рифы и его тексты, его пластинки и его голос вездесущи. Дисперсия протянулась от США 70-х до постсоветских улиц. Его стихи это бетонные стены, окопы, потерянный в богеме товарищ, пустая жизнь, редкая красота и даже путешествие к солнцу. Пожалуй, самый злободневный музыкант из 80-х годов. Он подарил рок-музыке язык, на котором можно говорить о том, что люди не человечны друг к другу. Дыхание, время, жизнь, затмение.
*heartbeats*

Приходите в пятницу 22.05 в Библиотеку поэзии в 18:45. Мы будем слушать, как бьётся сердце и проезжает поезд по хребту спины.

АВТОР:КИ СУЩЕСТВУЮТ и мы вам это докажем!!!

В ГОСТЯХ У ПОЭТКРУЖКА: поэтесса, прозаик, критик, переводчик — Евгения Либерман.

быть невестой иудейской это религиозный опыт.
быть девочкой* это религиозный опыт.

Тексты Жени эмоциональны, но предельно нравственны, кропотливая, порой агрессивная сборка идентичности в них — стремление сохранить и усилить маленькое и быстрое личное в большое и медленное и страшное время.

я наполняла вас тем, что от меня отражалось,
той самостью,
которая тихо-тихо трепещет
под кожей смертельно больного,
раскалывается веками спящего ребёнка,
истаивает на них.

Почитаем стихи и обсудим то, как слово может выдержать и удержать боль,
поговорим с поэтессой, и поэтесса поговорит с нами.

приятно собирать милые статуэтки собачек
жить в стеклянном шкафу
рисовать на ещё целой стене

один ты продолжаешь видеть
погоню за смертью в песках

идём мой мальчик
идём домой

Мы Ждём Тебя Дома (в студии Библиотеки поэзии) 24 мая в 18:45, будем разговаривать и оставаться в живых.

встреча *7

юннат беспризорный могильщик
ты клеил серебряный гроб
но что мне до смерти я птичка
я зоологический сноб
умелец роскошный курильщик
ты думал я жить не хочу
я жизни не знаю я птичка
я небо верчу

Сломанные аккорды могут немного пропеть. Приходи 11.06 к 18:45 в Библиотеку поэзии. посидим посреди скачущих галопом собачек. Такова наука – запнуться, а потом вознестись одним каким-то тупым утром. кино (никогда не снятое).

Приходи, ведь тринадцать ангелов, стоящих вокруг твоей кровати – отнюдь не фантастика.

встреча *8

«Может быть, классицист, а может авангардист», — говорил о нём Уфлянд. «Умнее его я вряд ли кого знал», — молвил как-то Лев Лосев. А знал Лев Лосев многих.

Сергей Кулле — блокадный ребенок, участник филологической школы, (не)современник эпохи, (не)принципиальный затворник. И был он поэт, это точно. А еще он любил путешествия, природу, друзей, свою жену Маргариту и четырех своих братьев, Мишу, Вову, Лёню и Лëшу.

Приходите 26.06. к 18:45 в Библиотеку поэзии, вспомним этого ленинградского добряка

встреча *9

Нет
нет
не было -
и нет

Шум уйдет
умрет тишина
кулаки потухнут
только
мы блики
на полных щеках пузыря
переливаясь
мерцаем
стихами

Нет нет
не было -
и нет
ни тебя
ни меня
нет

Если бы слова были формулами, а не формулировками, все стихотворения мира сложились бы в математику. Если бы в поэзии не было экспериментаторов, она бы стояла на месте – впрочем, как и все в этой скупой вселенной.

Если бы ты хотел быть экспериментатором, ты бы пришел 10.07 к 18:45 в место силы поэзии и прочитал бы имя его – Александр «Сэнди» Кондратов. И твой поэтический язык перевернулся бы тоже.

встреча *10

* * *
когда удар весны совпал с раскатом
кровель,
чугунные лучи скользнули по воде,
и черные мосты, подчеркнутые кровью,
повисли как времен невидимый предел.

он означал ничто, он был прозрачней
ночи,
слегка касаясь звезд, слегка касаясь
нет,
и, будучи ничем, был, как ничто,
отточен,
последней белизны подчеркивая цвет

Поэзия, которую трудно пересказать, но интересно перечитывать.

Его имя связывают с традицией русского авангарда, но его стихи не продолжают ее, а открывают собственное пространство, где окно может идти, время — останавливаться, а слово существовать раньше значения.

На встрече — чтение стихов, разговор о поэтике Владимира Казакова и попытка вслушаться в язык, который сопротивляется привычному пониманию.

24.07 не столько разговор о Владимире Казакове, сколько опыт чтения его поэзии в 18:45