ЛЫСЫЕ ШИШКИ

Там, где государство не в силах обеспечить монополию на насилие, появляются «комитеты бдительности» — и чем ярче их образ, тем продуктивнее бдительность.

Так в США, в середине XIX века зарождаются первые вигиланты (исп. vigilante «часовой, охранник»). В Калифорнии — во время золотой лихорадки, на Юге — после гражданской войны, на Диком Западе — против продажных шерифов.

И хотя, судя по всему, ещё не написано отдельной книги про эстетику движений, можно предположить, что необходимость этой самой эстетики возникает сразу — банды должны пугать, но и отличаться. В этом смысле маска становится не только отказом от индивидуальности, но знаком принадлежности к силе.

В 1880-х в Миссури появляются «Bald Knobbers». В одном округе активисты ограничиваются простыми мешками на голове, подвязывая по бокам узелки-ушки, в другом — делают образ максимально устрашающим: отверстия оторочены красной нитью, вокруг лица белая окантовка, на концах набитых пробкой рогов — красные кисточки.

Однако «потеря идентичности» приводит к тому, что борцы за моральные устои сами становятся преступниками, начинают избивать и убивать любого, кто покажется неугодным. Появляются «Anti-Bald Knobbers», не такие стильные, но тоже злые и апеллирующие к закону.

К концу 1880-х в противостояние болднобберов с антиболднобберами, всё же, вмешается власть, и волна вигилантских движений пойдёт на спад.

Любопытно, как один и тот же человек по разную сторону фарфора может быть возвеличен или поруган.

Пока Наполеон завоёвывает Европу, британская политическая сатира берёт дома. Стаффордширская фабрика выпускает ночные горшки с бюстом императора на дне — и с таким успехом, что моду подхватывает даже Конаковская фабрика в селе Кузнецово Тверской губернии. Такой Бонапарт, с одной стороны, радует высший свет, а с другой — раздражает прислугу, которой приходится иметь дело с непрактичной конструкцией.

После поражения при Ватерлоо британское правительство отправляет Наполеона на остров Святой Елены, где император, в некотором смысле, оказывается той самой фигуркой в изолированном пространстве.

Тут бы всем уже и успокоиться, но, узнав, что на горшке сосланного императора изображён лавровый венец, власти в срочном порядке его изымают: никаких иллюзий о величии, даже в таком положении.

Неожиданно в политических разбирательствах упомянут русский авангард: якобы мотив плаката Эля Лисицкого использован партией «Яблоко» в их эмблеме. Самое время вспомнить об отношении власти к культурному наследию и о судьбе вдовы Лисицкого после смерти художника в 1941 году.

На тот момент первый сын Софи Кюпперс-Лисицкой уже несколько лет в нацистских лагерях, другой погибает в лагерях на Урале, с третьим (от Лисицкого) — она, как этническая немка, сослана в Новосибирск.

Из московской квартиры разрешено вывезти минимум вещей, значительная часть работ художника изъята — что-то теряется, что-то всплывает на Западе. Тем временем в Германии, где Лисицкий успел поработать, его графика признана «дегенеративным искусством», работы распродаются.

Все последующие годы Кюпперс-Лисицкая, в нищете, пытается, с одной стороны, сохранить наследие мужа, передав архив в Третьяковку, с другой — уехать в Германию. Для эмиграции нужно согласие родственника. Однако брат, живущий в Берлине, отвечает: «Пусть эта коммунистка остаётся там, где она сейчас».

Так и получится. До самой смерти в 1978 году запуганная Кюпперс-Лисицкая выходит из комнаты коммуналки только по ночам, чтобы никому не мешать.

Наследие Лисицкого, по разным оценкам, сохранилось на 30–40%.

История, которую вы можете рассказать сегодня ближе к ночи, когда соберётесь при свечах послушать что‑нибудь из Новой венской школы.

Альма Малер (вдова композитора), измученная удушающей любовью Оскара Кокошки, соглашается выйти за него замуж, если тот напишет шедевр. Условие скорее выглядит как обесценивание с отсрочкой расставания, тем не менее, художник принимает вызов: измеряет кровать Альмы и вырезает холст того же размера.
Но когда «Невеста ветра» готова, Альма не сдерживает обещание и даже делает аборт. Опустошенный Кокошка выкупает у медсестёр окровавленную простыню, ходит с ней по кабакам, показывает случайным людям и говорит: «Это мой единственный ребёнок».

Затем художник пытается выбить воспоминания об Альме, пойдя на фронт Первой мировой. Там он едва не погибает, получив штыковое в лёгкое. А возвращается с идеей ростовой куклы возлюбленной. Позже кукла будет обезглавлена — Кокошка, таким образом, расстанется с одержимостью. Об этом я рассказывал в одном из видео.

Тем временем, Альма выходит замуж за главу «Баухауса» Вальтера Гропиуса, у них рождается дочь Манон, которая в 19 лет умирает от полиомиелита. Друг семьи, Альбан Берг посвящает ей скрипичный концерт «Памяти ангела». Но во время работы композитора жалит оса и, спустя несколько месяцев, он умирает от заражения крови.

Писательским материалом может быть что угодно, но часто его добыча — отдельное занятие. Чехов едет на Сахалин, Джек Лондон устраивается матросом, а Стейнбек следует маршрутами сезонных рабочих.
Бывает, что автору не достаёт таланта, и он компенсирует его «адреналиновой бомбой», не выходя из дома (я как-то рассказывал о Ричарде Клинкхаммере, превратившем убийство жены в треш-роман «Среда — день фарша»).

В этом смысле ни на что не похожа история писательской пары из Германии.
Михаэль Хорбах пишет так называемую Trivialliteratur — книги, которые оставляют в поезде, выходя на своей станции. В 1956 году он женится на журналистке Урсуле Шааке, всячески приобщает её к писательскому делу, обучает мастерству.

Шааке берёт псевдоним Александра Кордес и становится автором 59 сентиментальных романов общим тиражом 15 миллионов. Куда менее популярный Хорбах тяжело переживает успех жены, но остаётся в писательской логике: если «Александра Кордес» выращена им самим, в его же праве распорядиться персонажем как угодно.

В 1986 году он убивает жену, затем стреляется сам. Но и тут не выходит выразительного литературного аккорда: прежде чем умереть, Хорбах ещё неделю мучается в реанимации.

Жить в окружении статичных римских руин может показаться чем‑то романтическим — если вы не итальянский футурист начала ХХ века.

Юный Умберто Боччони вдохновлён прогрессивными идеями: памятники снести, музеи сжечь, тяжёлую и дорогую бронзу заменить на пластичный гипс. Будущее — за динамизмом и технологией.

Однажды он пишет картину, где конь врывается в толпу. Затем уходит на фронт Первой мировой (которая, в его понимании "гигиена человечества") и погибает под копытами своей же лошади. Незадолго до трагедии мать в письме просит Умберто быть аккуратнее в верховой езде.

Но трагический динамизм на этом не заканчивается. Во время транспортировки скульптур рабочие, выросшие среди крепких римских руин, сочтут работы непонятным мусором — слепки Боччони почти не сохранятся.