Я эти треки вообще не знаю,
я никого не знаю в этом круге,
и я не знаю даже эту заю
и почему мы держимся за руки.
Но кое-что мне всё-таки известно:
как музыка забьётся с сердцем вместе,
нам нужно расшибиться в центре тесном,
как будто к стипе будет плюсом двести.

— Здарова, я тя помню. Ты Захар же?
— ...?
— Мы вместе 21-го бухали. —
Спросил вспотевший, волосы, как спаржи,
а я за зож, да и Димоном звали
— Захар, да. А тебя? Совсем не помню...
— Я Сева.
— Точно! Память пропил. Сева!
Ты как? А как учёба?
И потом мне
в затылок хлынула волна припева.

И снова в шторм вошло студентов море.
Кто тонет, кто спасает, кто потерян.
Вот крики «Эй! Эй! Эй!» утихнут вскоре,
и вновь я буду выброшен на берег.
«Расход!» я разобрал в бурлящем круге.
Все проверяют, всё ль на месте, а мне надо
найти ту кареглазую подругу,
что пахнет мятой в чём-то там помятом.

Батя ботает на речке,
урки ботают по фене,
я и эти человечки
ботаем предел по Гейне —
все мы ботаем, зараза,
все мы учимся чему-то.
Был вчера со школьным классом,
а сегодня — с институтом.
Утром селишься впервые
и к кураторам: «Что надо?»
Днём исследуешь пивные,
а под вечер сам куратор.
Завтра, может, выпускную
небу дашь примерить шляпу,
может, в сотый раз в пивную
на Чичере съездишь тяпнуть —
это всё одно: учёба,
даже вид с общажных крыш.
Помни лишь студентов опыт:
крепче знаешь — меньше спишь.

Не имел он страха показаться глупым,
вылететь из вуза, помогая всем —
он амбассадором был десятой группы,
не сменив свой ад на сказочный ПМ.
Может быть, и были странности с ним где-то —
«ДжоДжо», несквик с пивом, восемь пересдач —
но он был и будет членом студсовета,
что на пять заботал каждый свой дискач.
Узнают его с любого факультета,
он бывал везде, где только можно быть.
Вот, к примеру, туса у студентов меда,
он там самый главный, пляшет во всю прыть.
В белом подойдёт прелестное создание
и заворожённо спросит у него:
— Сколько у тебя, дружок, образований?
— Доктор, я здоров. Боюсь, ни одного.
Можете склепать с ним сколь угодно мемов,
можете его разделать под орех,
но, когда он выйдет вновь из академа,
руку жми, студент, и трепещи, матмех.

...И вновь все мои мысли заняла первачка.
Красива, как фрактал, стройна, как интеграл,
она мб не знает, где дешевле прачка
(а, может быть, лишь я один тогда не знал).
И кореш мой туда же. Где-то три недели
мы с ней знакомы лишь, а будто целый год.
Её уже мы мирно поделить успели,
решив, кто первый к ней подкатывать начнёт.
Мы с ней заточим шаву, поболтав о роке,
и ей я покажу с общажной крыши вид,
потом мы глянем кинчик в аварийном блоке,
а после ей стихи писать мне предстоит.
Я ей стихи отправлю, как нам было классно,
о том ей напишу, как будет хорошо,
и я закономерно после к ней погасну,
ведь не бывало так, чтоб я не гас ещё.
Так что пиши, мой кореш, лучше ты первачке,
чтоб я одним глазком за вами наблюдал,
пока фрактал желанен, как одежда в прачках,
пока стоит, как лань, изящный интеграл.

Лежу, палю в глаза общаг.
Глаза общаг в отместку палят.
Они стоят и видят, как
свернулся я в клубок печали.
Я не стегал словами, нет,
и я не говорил плохого.
Я лишь в ответственный момент
не смог в душе найти ни слова.
Мне пожелали «break a leg!» —
и выстрелил себе я в ногу.
Какой теперь там резвый бег,
какие страсти! Мне бы токо
клубком печали мять кровать,
чтоб знала каждая общага.
Лежать, рыдать, чутка рыдать,
и плакать, и немного плакать.

Закат на кортаны присел
и палит, сплёвывая семки —
такое положенье дел,
когда мы вышли из подземки.
Кто мы? Да три кента Никольских:
Димон Корепин, Никитос
Шемякин и Димон Подольский.
Где мы? Да в городе из слёз.
Сюда рвались почуять жизнь
другие кореша, однако
экзамены не задались
и баллов будто кот наплакал.
И, будто кот, я плачу тоже:
они в Никольске до конца.
Они, неглянцевые рожи,
они, олажкины сердца.
Я привезу им этот гул,
я расскажу им, как обратно
закат, дохавав всё, нырнул
в дверной проём большой парадной.

Я пенил блок от тараканов,
когда меня сразила мысль:
идти, идти потом куда нам?
Мне с нею вверх ль? Мне с нею вниз ль?
Мы тусим, всё пучком, но я ей
соврал. Казалось бы, и что?
Не на стипендию играем
и мал мой грех, но всё не то.
Не то, не то, не то. Она ведь,
как из задачника ответ с
нулём, честна и скобки ставит
при сообщениях в конец.
А я... а я забытый минус,
шмонать зашедший комендант,
который, видя пенный синус,
сказал мне: «Пенить — твой талант».
— «Не издевайтесь». — «Не, нисколько.
Красивый синус, но — увы! —
пойдёт всё ровно, если только
начнёшь ты пенить с головы».

Холодильник «Саратов», скажи, почему
и зачем мы живём на планете?
Чтоб с собою нам романтизировать тьму,
а с людьми улыбаться при свете?
Холодильник «Саратов», король холодов,
твой морозец по коже приятен.
Расскажи, сколько разных ты видел жильцов
за всё время в общажном прокате?
Ты мычишь. Вот, забрякал. И снова мычишь.
Ты достаточно немногословен.
Покачался неодобряюще, вишь,
и магниты нахмурил, как брови.
Да не дуйся ты так. Просто дай похворать
в эту позднюю осень студенту.
А то всё телефон, и сырая кровать,
да невкусные медикаменты.
Просто дай скоротать мне бессонную ночь
под истории старшего брата,
просто дай мне не die, не замёрзнуть и проч.,
просто дай, холодильник «Саратов».

Когда, как в крабовый салат,
я утыкаю нос в подушку
в чужой общажной комнатушке,
последний раз спав год назад,
я лучше слышу чей-то спор
о крайне значимой проблеме,
и, типа шарю я и в теме,
несу какой-то тихий вздор.
И с мыслей странной наравне,
что крабовый — он не из крабов,
подушка шепчет, что пора бы
признать уже и правду мне,
что все, до каждого кента,
исчезнут в спорах до второго.
Так было и так будет снова,
но ТАК не будет никогда.
А я не верю, что семье
придётся скоро разобщится.
Подушка жаркая, не спится,
и я берусь за оливье.

Щас бы встать под звуки из «Ворониных»,
и с большим, как ель, желаньем жить
выйти погулять в штанах болоньевых,
и задорно — фить, фить, фить, фить, фить
по рождественским и снежным улицам,
и не важно, для чего, зачем,
а не за тетрадями сутулиться,
чтобы то иметь и стать вот тем.
В худаке я выйду из коворкинга,
потянусь, слеплю тугой снежок.
Я шмальну, в меня — и на разборки к нам
все придут, кто тоже спать не лёг.
И пускай придуманное приторно,
рост не тот, одежда не скрипит,
что всё это будто с модным глиттером
в саркофаги древних пирамид —
всё равно перед глазами прошлое,
а в руке — любимая еда:
стопроцентно снежное мороженое.
Ох, Египетская сила... Да...

Пока я жду восьмого зуба,
с которым станет жизнь мудра,
я рано утром без ютуба
не представляю вечера.
И если мир всосётся в бездну,
как иногда там говорят,
исчезнет всё, и я исчезну,
но не история моя.
Как рассекал кошак по крыше,
как подковал мужик коня —
всё будет ясно нашим высшим,
чем я страдал день ото дня.
И пусть меня поставят в угол —
неважно: там или не там,
но умоляю тебя, Гугол,
не говори моим друзьям,
как я из недр рекомендаций
внезапно выловил видос,
где с зубом надо распрощаться,
пока он в щёку мне не врос.

Студентов бесконечное число
под вечер в бар контактный занесло.
И первый заказал
литруху счастья. А второй — пол-литра.
А третий — четверть, покосившись хитро
на полнящийся зал.

Однако зал был тоже бесконечный,
и, как в кино, бармен за стойкой вечно
надраивал бокал.
Четвёртый заказал одну восьмую,
и тут бармен: «Сейчас вам закажу я!»
и под столом пропал.

И всплыли две литровые бутыли.
В составе первой, ярко-красной, были
страницы, тёплый свет
и вкусный мел. А синяя включала
гитарный звон, снежки и тьму квартала.
И чёрный силуэт

моей фигуры из очков бармена
смотрел на нерешительную сцену.
«Налейте мне... вон ту», —
шепчу ему. А он в плечо колотит:
«Ну надо же, уснули на зачёте...
Идите уж, зачту».

Вахтёрша про былое говорила,
что из общаги выйдешь в темноту,
как деликатно скажут: «Дай мобилу»
и «В смысле нет? А если я найду?»
И пили, страшно пили каждый вечер,
буянили — лишь слышен стёкол звон,
потом тащили девочек под плечи,
потом за ними следовал ОМОН.
«А ты — она как внуку — ты культурный,
порядочный и вообще жених».
А мне, не спавши ночь, и как-то дурно,
и так смешно, что я культурней их.
Блины и пиво, дошики и «монстры»,
винилы и вторые пропуска —
и поясним за Питерские ростры,
и спляшем сет ирландского прыжка.
И в ком тут больше плещется культуры?
Андроид? Сименс? Мы или они?
«Чё, чокаемся? Погодите. Шура,
стаканчик пуст — водичку хоть плесни».

В одной полночной шавермечной
с бутылкой пива «Старый мельник»
сидел усталый и беспечный
отряд студентов «Мы без денег».
Комса, пересда, бытовуха
остались мёрзнуть там снаружи,
а мы сидим и мы вполуха
о самом вечном греем уши.
Полгода надо ей динамить,
хотеть с ним только по-Платону,
а он, мы явно знаем с вами,
он вкрашился в неё влюблённо.
И так и эдак, щюря очи
и подпирая подбородок,
мы воевали с ночью, впрочем
не очень было спать охота.
А у автобусных обочин
нас тоже ждали и не спали,
но вот последний поздней ночью
204-й скрылся в дали.
И мы пошли к своим общагам,
и отдавались эхом песни.
А я не пел, молчал, но благо
молчанье было там уместней.

...Но в мае будет по-другому,
и будет даже снег другой.
Такой, скучающий по дому,
но не желающий домой.
И вновь они сидят в коворке,
и долго — видно по мешкам.
Как лапки коротки у корги,
так коротки студенты там.
Не знаю я ни курс, ни имя,
но помню, что конкретно с ним
мы были очень молодыми
и ботали ночами в дым.
Производитель ноутбуков,
благодарю за место для
наклеек собственных и друга,
ну и подруги. О-ля-ля?..
Не о-ля-ля. Она когда-то
и мне наклеечку дала.
Но стали взрослыми ребята,
и крышка ноута гола.

По руке отпустили меня в туалет
и я вышел в пустой коридор.
Мы на той перемене пойдём на обед,
старшаки уже были. С тех пор
поменялось немного, почти ничего,
три снежинки упали с небес.
Я зашёл, и уже вынимаю ЕГО,
как заметил, что кто-то не слез.
Как орлан-белохвост, третьеклассник сидел,
расправляя крыла пиджака.
Но он не покраснел — он был бледен, как мел,
и в мольбе протянулась рука.
Извини, что не смог туалетку подать,
растерялся, бывает, Вован.
Но за то я в поддерже не дал тебе пять —
это значит, не будешь вонять.

всё, что нас не убивает, делает нас смешнее
Хихрих Ницше

когда отец хватал ремень
а в руку мамы лезла вица
когда и школьный день не день
а дребедень что утопиться
хотелось, спрыгнуть я хотел
как с прошлого анжамбемана
ещё среди друзей пробел
а до подружек ещё рано
я нож схватил из-за тоски
такой был возраст: ни в войнушку
не поиграть держа сучки
ни утопить тоску в пивнушке
казалось мир уже не торт
и щас ножом в столицу Австрии
но где был майкрософтский ворд
там был и мой душевный пластырь
пришёл со школы — ни души
походу на работе предки
в игре азарт и калаши
в игре я значим, там я меткий
по-бырику принёс дрова
дал курам корм и в комп. обычно
дз не делал — в школе два
а родаки тогда по нычкам
шнуры, планшеты, кабеля
и телефоны. всё на свете
и получили кобеля
что нюхом чуял вещи эти
тогда я взял на кухне нож
спасибо мам спасибо папа
спасибо МБОУ СОШ
растили сильным вырос... сильным

на заре ты её добуди
на заре ты её дободай
и в кровать принеси cap of tea
и добавь поясняюще «чай»
она матом в ответ промычит
и на бок повернётся другой
не пугайся ты смелый джигит
и ты шторы блэкаут открой
нецензурный и яростный мык
будет с ноткой досады во рту
она сядет швырнуть пару книг
но на полке они за версту
ты захочешь ей книги подать
«всё отстань» ты услышишь в ответ
«ладно-ладно прости уже Надь»
и ты ляжешь чтоб встать с ней в обед

там где кола где пепси где фанта
где одни негодяи и геи
как же часто я там в нидерландах
то на час то того поскромнее

и шарахаясь там безыдейно
примеряя всё новые шортсы
я попробую файлы эпштейна
и с собою возьму пару порций

но спешащий на родину очень
я влечу в невидимки-заборы
где слова
каждый файл тут заблочен
тут доступны одни мультифоры

Горький

Когда закончатся запары,
я обязательно начну
учить строение гитары
и дёргать правильно струну.
Изгибом деки нимфоманка
нейлонно что-то пропоёт,
и загорюсь я, словно Данко,
и окружит меня народ.
И девушки развесят ушки.
Средь них, конечно, будет Та,
какая-нибудь вновь альтушка,
в стихах без имени всегда —
а я, конечно же, не Данте,
но тоже получу лишь пыль.
И обо мне, что не милфхантер,
поплачет бабка Изергиль.

X.25